Кроме Кости, у его мамы были две сестры, младше его. Жили и до войны и во время нее бедно. Вспоминая свой дом, Костя больше всего говорил о постоянном переживании чувства настоящего голода и теперь все время беспокоился о том, как живут без него мать и сестры. Самого его от голодной жизни избавил уход в армию. Уходил он из дома, как и все мы, вместе со своими товарищами-одноклассниками, добровольно, так же как и все по гражданскому долгу и комсомольской ответственности. Физически он был не силен, но в бою оказался смелым и надежным. Ему можно было довериться. С ним можно было пойти в разведку. Однако внешне все эти качества у него были не видны. Их можно было обнаружить только в деле. А на досуге, в обычном общении он казался человеком, не выросшим до взрослого состояния, наивным и непосредственным в выражениях и поступках. Он мог из детского упрямства не подчиниться командиру и прямо сказать ему о том, что о нем думает. Он мог непосредственно и откровенно, по детской наивности, высказать сомнение по поводу событий на фронтах, по поводу тех или иных политических решений. У него еще не выработалось чувство естественного страха и ответственности за слово, сказанное не по смелости мысли, а по наивности, непосредственности восприятия того или иного факта. Командиры всегда за это выговаривали ему, предупреждали об ответственности и даже намекали на еще более суровые последствия. Но перед нашим командиром расчета Андреем Белым у Кости было бесспорное преимущество. Командир врага еще не видел в лицо, а Костя тогда уже имел свой боевой счет. Вообще-то все то, что я рассказываю о своем друге, было нашим общим качеством. Все мы, пришедшие в шестнадцать лет в истребительный мотострелковый полк, были одинаково наивны, непосредственны и упрямы. Но Костя даже и нам казался моложе и еще больше неподдающимся командирской воле. Но и перед нами у Кости было преимущество. Он умел сочинять стихи. К сожалению, я ничего не записал и не запомнил из его творений. Да он и сам их не писал, а вдруг начинал их нам читать неожиданно, удивляя не только рифмой, но и чувством. Он был романтиком, придумывал всякие небылицы, рассказывая необыкновенные сны, и по утрам не хотел умываться холодной водой. Она, по его словам, охлаждала его прекрасные сны. Он рассказывал их нам, не спеша умываться, и часто на весь день оставался чумазым. Мы все любили Костю, как младшего брата. А в стихах своих он становился сразу старше нас всех уменьем в рифме осмыслить жизнь. Он читал нам балладу о лесных скитаниях во вражеском тылу, стихи о матери и сестрах, о подвиге бойца, Бориса Червякова, оставшегося перед немцами с пулеметом, чтобы прикрыть отход своих товарищей в спасительный брянский лес. Иногда он на ходу сочинял что-то про нас и особенно про Курбана Алиева, про его усы и рассказы об азербайджанской халве. Мы все любили Костю и прощали ему его непредсказуемые детские выходки. А он служил, как и все мы, солдаты войны.
Однажды ночью он стоял на посту у орудия, а мы все спали в землянке. Печка у нас потухла, было это уже осенью, в конце ноября. Стояла холодная, сырая, дождливая со снегом погода. И решил Костя нас погреть. Он спустился в землянку и стал разжигать печку. Но дрова у него никак не загорались. Тогда он решил, как это делали и все остальные, плеснуть на тлеющие чурбаки жидкости из бутылки с зажигательной противотанковой смесью. Плеснул. И сразу загорелась струя, выплеснутая из горла. В руках у незадачливого истопника оказался факел. Костя кинулся с ним из землянки. Ведь рядом с ней находился весь наш артиллерийский погреб с сорока ящиками снарядов. Пробегая по узкому ходу сообщения, он споткнулся и упал против ниши с четырьмя ящиками снарядов, бутылка с горящей смесью выскочила у него из рук. Брызги горящей жидкости обожгли огнем эти ящики. А мы в это время спали. И вдруг через звуковую трубу с поста услышали Костин тревожный голос: «Расчет, в ружье!» Мы все повскакали, мешая друг ДРУГУ» кинулись к орудию. Но вперед всех туда проскочил Коля Макаров. И когда мы выскочили в ход сообщения, услышали ругливые, но спокойные его слова. Он уже успел сбить землей пламя со снарядных ящиков. Лопата для такого случая была рядом. Коля незлобиво, но сурово обругивал поэта. А тот и не оправдывался. Мы даже не успели осмыслить происшедшее. Всем стало очень смешно и весело. Ведь могло быть хуже. Мы вернулись в землянку. Затопили печь и до утра уже не спали. Вдруг все подумали, что в эту ночь могли бы и не проснуться.