Суточный паек тогда нам выдали очень пахучими, раздражающими аппетит мясными консервами. Каждому дали по пятисотграммовой стеклянной банке с этикеткой Буйнакского консервного завода. Вес банки был рассчитан на три дня – по 150 граммов тушеного, с лавровым листом, говяжьего мяса. А как его можно было разделить, когда оно было необыкновенно вкусно и всего на какие-нибудь три ложки? А как его можно было сохранить в банке, если бы удалось преодолеть искушение все три ложки проглотить сразу? Признаюсь, я и мои товарищи тогда, в первый обед в пути, съели банку в один присест и сытыми не стали. Остальные дни мы питались сухарями и водой. Никакого подножного корма в пути не попадалось. На второй день мы остановились на большой привал. В сенях крайнего дома поселка мы сразу вповалку улеглись спать и проснулись поздно вечером. Хозяева ужинали, а у нас ничего не осталось, кроме сухаря. А в домах пахло жареной на сале картошкой. А еще днем мы заметили, что на чердаке у хозяев висели свиные окорока. И вообще дом нашего хозяина был с достатком: сам он был мужик здоровый, нестарый и не очень приветливый. Нашим присутствием в доме он явно тяготился. Мы не стали испытывать своего терпения. Запах жареной на сале картошки выгнал нас из дома. Мы не сказали «До свидания», а хозяева не пожелали нам доброго пути. Среди казачков оставались тогда, в ту военную пору, и такие, которые не желали добра ни Советской власти, ни ее солдатам. Мы ушли из хутора в ночь. На рассвете был у нас короткий, на один час, привал, чтобы покормить и попоить коней. Для них у нас корм был, а попоили коней мы из придорожного колодца. Вскоре раздалась команда: «Шагом марш!», а я никак не мог встать на ноги. Не было не только сил, но и желания. Никогда в жизни я не чувствовал в себе такого физического бессилия и безволия. Я лежал на белой полоске нестаявшего снега, а мимо меня проходила батарея. Необычное мое состояние заметил Мишка Курочкин, заряжающий из третьего орудийного расчета и наша медсестра Ирина Константиновна Зеленецкая. Они помогли мне встать и буквально погнали меня впереди себя. Накормить меня они не могли, но сумели заставить идти. Являясь моим ровесником, Мишка во всем выглядел гораздо старше прочих, рассудительнее и обстоятельнее в поступках. Под Москвой он в составе спецроты партизанил под командой нашего комбата Муратикова. Старший лейтенант как-то совсем по-особому относился к этому солдату. Он подчас на равных, по-дружески беседовал с ним и совсем не мешал ему иметь свое мнение и даже возражать. А Михаил в иные моменты, когда чувствовал себя правым, мог и врезать комбату самое непотребное словечко. Особенно от него доставалось долговязому и нерасторопному замкомбата лейтенанту Осипову. Мишка прозвал его странной кличкой – «ургой с навалом». Только совсем недавно я узнал, что слово «урга» монгольское и означает оно в переводе что-то вроде длинного шеста в степи или оглобли. Откуда Мишке было знать значение этого слова? Да и мы не могли представить, что оно значит. Но кличка к лейтенанту прилипла прочно. Она была словно для него специально предназначена. Лейтенант действительно имел вид если не оглобли, то здоровой неотесанной орясины. Он был груб с нами, а Мишки боялся. Побаивались Мишки и мы. Побаивались потому, что он всегда был прав и всегда мог сделать то, чего мы или не умели, или на что не хватало сил. И еще Мишка всегда был справедлив и в беде никогда товарищей не бросал. Дружбу с ним, однако, не просто было заслужить. Мне в конце концов это удалось, и мы дружим с ним до сих пор. Несмотря на то, что я стал профессором, а он – железнодорожным служащим, я и теперь преклоняюсь перед его авторитетом мудрого, рассудительного, справедливого и честного человека.