В раннее утро одного из последних дней декабря 1942 года мы с Мишкой первыми подошли к крайнему дому большой казачьей станицы Вознесеновской. Было еще утро. В домах топились печи, жители готовились к завтраку. Возле крайнего дома мы остановились и попросили у хозяйки воды. Она вынесла нам ведро с кружкой, а потом вдруг спросила, а не хотим ли мы поесть. Нам было неудобно признаться, что мы не только хотим поесть, но что мы просто голодны. Хозяйка, пожилая женщина, пригласила нас в дом и накормила нас картошкой с кислым молоком. А Мишка спросил у нее, сколько мы ей за это должны заплатить. При этом он даже сделал движение, будто бы пытаясь из кармана достать деньги. А хозяйка, молча смотревшая на нас во время нашей торопливой трапезы, вдруг запричитала, заголосила. Солдаткой она оказалась. И муж, и сын ее были на фронте. Назвала нас сыночками дорогими, сказав, что, может быть, чья-нибудь мать или жена не откажет в куске хлеба и ее мужикам – солдатам. Накормила нас солдатка, чем могла, да еще и по краюхе хлеба в дорогу дала. В это время батарея наша подошла к станице. Мы остановились на большой привал. До Моздока оставалось 20 километров пути по ровной грейдерной дороге. А казачки из других хат понесли нам чугунки с картошкой и кринки с молоком и кормили нас, как своих сыновей и мужей. Помню все это до сих пор, даже в лицах. Не забыл я и те окорока на чердаке в доме угрюмого и неприветливого хуторского казака и жалею, что не срубили мы тогда клинком те окорока.