Теперь моя жизнь принадлежала моему начальнику и всем его заботам, двум моим коням, моему и коню начальника. До Гусевой балки я имел бравый вид кавалериста. Через одно плечо за спиной у меня был кавалерийский карабин, а через другое – на ремне слева у пояса висел клинок. Теперь я всегда ездил со своим начальником на три метра позади него и должен был всегда поймать повод его коня, если всадник слезал с него. Я не таил тогда своей мальчишеской радости и очень жалел, что не видят меня мои одноклассницы.
Вслед за старшим лейтенантом Муратиковым я гордо рысил на своем Неважном и окрикивал своих друзей, если они попадались мне по дороге: «Эй, пехота, не пыли!» Не было у меня только шпор. Но я собирался их раздобыть. Эйфория гордой радости, однако, скоро поугасла. Происходило это по мере того, как приходило понимание и физические ощущения усиливавшейся нагрузки по новой службе. Да и кавалерийская езда требовала уменья. А пока оно не пришло, от нее оказалось много неудобств, особенно для того места, на котором человеку приходится сидеть. А в Гусевой балке и вовсе положение мое оказалось отчаянным. Полк наш прятался в мокрой, поросшей непроходимым, стелющимся, корявым и жестким дубом балке, как в засаде, для внезапного удара по врагу. Мой начальник, старший лейтенант Муратиков, целыми днями мотался по рекогносцировкам. Мотался за ним и я. На батарею возвращались до нитки мокрыми. Ребята устроили в это время партизанский костер. Нажгли огромное количество жара, а на него положили толстое бревно, которое, разогревшись, источало много тепла, а с ним вместе и едкого дыма. Тепло было всем доступно. Все жались к нему, а дым ел глаза так, что они начинали слезиться. Казалось, что от этих слез мы теряли зрение. Слезы заволакивали глаза так, что все виделось в тумане.
Однажды, воротясь на батарею, я увидел, что ребята наконец соорудили палатку, предварительно выкопав на два-три штыка углубление. Под крышей палатки стало сухо и тепло. Сделали ребята в стенке выкопанной ямки и маленькую печурку и даже вывели из нее дымоход. Разожгли в ней костерок. Получилось что-то вроде камина. Я вполз в палатку. Мне уступили место у камина. Удовольствию не было предела. Я стал согреваться и млеть. А в печурке, в котелке, на всю разведку варилась рисовая каша. Разомлев, я облокотился на печурку, а она под моим локтем рухнула, и котелок накрылся слоем земли. Случилась катастрофа. Разведка осталась без каши.
Сейчас этот эпизод вспоминается если не смешным, то, во всяком случае, забавным. А тогда мои товарищи готовы были съесть меня вместо каши. Я схватил котелок и побежал к бушующей речке. Наверное, тогда я был похож на золотоискателя, когда, наклонившись над ручьем, стал мыть рис. Что-то у меня получилось, какую-то часть земли мне удалось смыть. Мы эту кашу в конце концов доварили и съели вместе с землей. Все-таки заснули мы в своей палатке в ту ночь сытыми. Мать сыра земля нас накормила. А утром была подана команда сворачивать лагерь.
Тогда за несколько дней стояния под дождем и снегом в Гусевой балке все мы ощутили не сознанием, а мокрыми и холодными, да и не сытыми желудками, что значит находиться в резерве. Мы не знали и не видали, чьей воле были подчинены, какое значение имело это стояние во всей обстановке на нашем фронте и что нас ждет впереди. Мы лишь предполагали и ждали, что вот-вот прозвучит команда «Вперед!». И она прозвучала на следующее утро после моей катастрофы с кашей. Но идти нам пришлось не вперед, а назад. Потом мы узнали, что противник опередил намерения нашего командования и где-то обошел какой-то наш фланг. Нам была команда отходить назад за реку Абинку. Предстоял путь недалекого, километров на пятнадцать-двадцать, отхода на наши старые позиции, но он закончился для меня другой катастрофой, гораздо более серьезной, чем все, что со мной происходило до этого.