Старшина Лукин дал мне старого мерина Гаврюшу, а Марату – кобылку помоложе и постройнее. И мы поехали, «куда глаза глядят». Вдруг из-за поворота навстречу нам вышел мой давний друг, мой бывший командир отделения и земляк старшина Филипп Кириллович Рябинин. Я знал, что совсем недавно он был назначен на должность заместителя командира первого батальона по тылу вместо погибшего лейтенанта А. И. Мельникова. Я рад был встретить старого друга, и он, увидев меня, обрадовался тоже. Оказалось, что он уже знал о моей беде и сразу же спросил меня, не может ли он чем-либо помочь мне. А я возьми да и скажи: «Я еду искать коней. Помоги мне, Филипп Кириллович, выбрать правильную дорогу!» Дело в том, что встретились мы в том месте, где дорога расходилась в три стороны, как в сказке. Старшина вдруг веселым голосом сказал: «Я счастливый на руку, – и добавил, – поезжайте вот по этой». Мы попрощались, и я с моим напарником поехал влево. Фронтовую обстановку мы хорошо не знали и доверились удаче. Дорога шла лесом. Вообще-то я не верил, что мы найдем лошадей, и чуда не ожидал. Ехали мы не меньше часа. И вдруг опять из-за поворота, как в сказке, на лесной поляне увидели четырех коней. Три из них были стреножены, а один ходил свободно. Они спокойно щипали молодую зеленую траву. А неподалеку, ниже поляны, около ручья дымился костер. На все это мы смотрели молча, не выезжая из-за кустов на поляну. Потом переглянулись и сразу поняли друг друга. Я слез с Гаврюши и, взяв два недоуздка, пополз к коням, расстреножил сначала одного – белого, крепенького низкорослого меринка, потом другого – гнедого и тихо-тихо отвел их к Марату. Тот быстро привязал обоих к седлам. Я разохотился и пошел за третьим, вскорости так же тихо я и его привязал к своему седлу. Четвертого коня я трогать не стал, так как у него была сбита холка, и он был негоден для упряжки. Наконец, я вскочил в седло, и мы сразу ударили в галоп. Скачем по лесу, пригнувшись от веток, и вдруг я слышу сзади топот. Ну, думаю, попались. Кричу Марату: «Гони быстрей!», а топот сзади не прекращается. Поворачиваюсь и вижу: за нами скачет четвертая вороная кобыла со сбитой до крови холкой. Так галопом мы доскакали до той счастливой развилки, где встретились со старшиной Рябининым.
Через два дня я узнал, что Филипп Кириллович Рябинин погиб от бомбы, разорвавшейся на командном пункте первого батальона. Вечная ему память! Знал я, что на родине его, в Залегощи, еще жива была мать. Сам он был холост, а вот получила ли старуха-мать печальную весть, не знаю. Не знаю и того, помнят ли сейчас на Орловщине, в Залегощи, Филиппа Кирилловича Рябинина. Я не забыл и не забуду.
Проскакали мы с Маратом дорогу лихо и быстро и скоро остановились перед землянкой старшего лейтенанта Муратикова. Даже не поглядев на трофей, я влетел в землянку и громко доложил: «Товарищ старший лейтенант! Я нашел лошадей». Сидевший в той же землянке комбат Осипов недоверчиво вскинулся на меня: «Каких лошадей?» и, выглянув из землянки, строго добавил: «Отведи их туда, где взял». Но старший лейтенант Муратиков остановил его рукой и сам вышел посмотреть. Посмотрел и сказал: «Годятся, молодцы!» Только тогда мы с Маратом увидели, что тавро на крупах коней были немецкие. И все равно мы и при этом сообразить не могли, что привели на батарею немецких «пленных» лошадей. А как нам это удалось сделать без шума – я и до сих пор понять не могу. Действительно, легкой рукой оказалась правая у старшины Рябинина. Батарейскому старшине нашему Лукину кони понравились. Особенно понравился крепыш-меринок, его сразу определили коренным в орудийную упряжку вместо заболевшего гнедого. Пришлось только маскировать его от его бывших хозяев трофейными камуфлированными накидками. Наш ездовой Леша Артемов быстро приручил «немца» и называл его русским именем «Федя». На тавро у меринка была выжжена немецкая буква «F». Хорошим работягой оказался трофейный меринок Федя. Нашу пушку он вытаскивал из любых болот и трясин.
Так мы с Маратом Ляминым восполнили понесенную по моей вине конскую убыль на батарее, да и еще подарили двух коней нашей санчасти. Конями-то я рассчитался со своими командирами. А перед товарищами – еще нет. Все еще оставалось впереди.