На счастье раненых, мы обнаружили неподалеку совершенно непонятно как оказавшийся здесь грузовичок-полуторку с живым шофером. На эту полуторку мы и погрузили нашего Леонида вместе с двумя девушками и распрощались с ними. С тех пор Леонида Волкова я не встречал. Кто-то из наших однополчан, однако, рассказывал, что видел его уже после войны в Москве. Врачам удалось спасти его жизнь. Но к нам в Малый Ивановский переулок в Дни Победы он никогда не приходил. Жив ли он сейчас, я не знаю. А вот одну из раненых связисток мне повидать удалось. Она была родом из Грозного и вместе с другими своими подругами-комсомолками добровольно летом 1942 года пришла к нам в полк. После войны нам удалось установить связь с некоторыми из них, оставшихся в живых. Они стали приезжать в Москву на торжества в Дни Победы. Однажды приехала и моя знакомая незнакомка. Я ведь тогда, перевязывая ей ногу, не спросил, как ее зовут. Узнать ее сразу в образе уже пожилой женщины я не мог. Но, предполагая, что это могла быть она – та самая раненая связистка, старший сержант – я начал рассказывать ей тот далекий случай. А это действительно была она, та самая. К моей запоздалой радости, она не очень-то уж и сильно хромала. Может быть, этому помогла и моя повязка? И жизнь у моей «пациентки» сложилась нормально: после войны она закончила пединститут, вышла замуж, родила двоих детей и была уже бабушкой.
А тогдашняя история, кроме описанных фактов, имела еще один результат. Убегая из-под минометного обстрела, мы настолько быстро рванули вперед, что не заметили, как вдруг догнали свой первый батальон. Комбат-1, старший лейтенант Московец, поставил нам задачу взять под свой контроль дорогу, вид на которую открылся нам после недолгого пути на гребень очередной высоты. Лучше позиции и быть не могло. Кусок шоссе между Новороссийском и Геленджиком был у нас как на ладони. Справа от нас была полоса наступления второго батальона, и через некоторое время мой взвод был передан в распоряжение его командира.
Но до этого имел место еще один эпизод, который я, пожалуй, тоже опишу. Он тоже был из серии фронтовых будней. В тот день после случая на клеверном поле позицию мы выбрали хорошую, удобную. С нее мы вели прицельную стрельбу и часто попадали в цель. Но однажды мимо нас прошло штабное полковое начальство и решило, что нам следовало бы сменить позицию и выдвинуться на другую сторону шоссе. Приказ был категорическим, но чтобы его выполнить, нам нужно было спустить пушки по очень крутому склону. Задача была сложная, а ночь была коротка. На виду у немцев мы сделать этого не могли. Ночью на веревках, по-суворовски, мы спускали с горы свои пушки, зарядные ящики и снаряды. Сейчас я даже не могу припомнить в деталях, как нам удалось спустить коней. Всем этим руководил расторопный и башковитый старшина батареи Лукин, Но ночи на все нам не хватило. Когда после спуска мы выехали из-за поворота против шоссе, немцы нас обнаружили и открыли огонь. Следом за нами шла минометная батарея. Они свой груз везли вьюками на ишаках. И эта ишачная команда, как в комедийном фильме, вдруг заголосила на всю округу. Наши расчеты быстро укрылись за пригорком. Двигаться вперед было бессмысленно. Надо было ждать ночи. Нам теперь невозможно было возвратиться на старые позиции. А командир первого орудия Черкашин, оставшись один на открытом месте, кричал: «Первое орудие! К бою!» Он повторял свою команду много раз. А орудия его при нем не было, да и сам он не знал, по каким целям надо было стрелять.
Ночью мы вернулись тем же путем, на тех же веревках на старые позиции. Всем было очень неловко осознавать, что мы не сумели выполнить приказ. Неловко было всем, хотя со старых позиций в тот же день нам удалось заставить замолчать несколько пулеметных гнезд противника. А командиры очень строго, тем не менее, назидали нам за проявленную нерасторопность. Зато командир первого орудия Черкашин был награжден за этот несостоявшийся «бой» медалью «За отвагу».