В другой раз немецкие самолеты налетели на нас ночью. Мы были на марше и только-только вошли в станицу Ахтырскую. Ночь была темная и тихая. И вдруг все это разорвалось грохотом и огнем взрывов, невесть откуда низвергнувшихся на нас. А все вокруг осветилось ярким светом необыкновенных небесных люстр. Немецкие самолеты с первым заходом сбросили над станицей осветительные ракеты на парашютах. Они висели над нами, а мы, подобно насекомым, разбегались в стороны, ища защиты и от этого света, и от разрывов бомб. В это время пошла вторая волна. И так продолжалось несколько раз. Потом люстры-ракеты погасли, в небе стало тихо. Взрывы на земле прекратились, и только стон стоял вокруг. В темноте живые и невредимые стали искать своих раненых и убитых товарищей. Но скоро была дана команда: «Вперед!» Кого не успели найти и перевязать, оставили на попечение команды санитаров. До сих пор я удивляюсь тому, что никто из личного и конского состава нашей батареи в той ночной бомбежке не был ни ранен, ни убит. Я помню, как сам я уберегся от разрывов под плетнем крестьянской усадьбы. Другого укрытия я не нашел.
И потом «Юнкерсы-87» неоднократно накрывали нас в лесу. Однажды мы догоняли наш второй батальон, которому были приданы. Батальон в тот день сумел проскочить первую линию обороны противника и уперся в высоту 141,7. Ее оборонял немецкий штрафной офицерский батальон. Говорили, что он принимал участие в штурме Севастополя. Наш обыкновенный второй батальон остановился против него и перешел к обороне. А нас выслали на его участок, чтобы обеспечить его безопасность на случай танковой атаки. Все это происходило где-то неподалеку от станицы Небержаевской. Мы целый день догоняли наш второй батальон. И когда уже догнали в лесу, нас настигли немецкие «Юнкерсы-87». Очень неприятные это были штурмовики. Они несли на себе четыре бомбы: 3 по 250 килограммов и одну 500-килограммовую. Я очень хорошо помню эти бомбы в тот самый момент, когда они отрывались из-под плоскостей самолета и, покачиваясь, летели на наши головы. В момент пикирования пилоты еще включали сирену, которая действовала на нашу нервную систему, подавляя волю к сопротивлению. В тот день «Юнкерсы» накрыли нас в густом лесу, и опять все случилось неожиданно и страшно. Кругом нас рвались бомбы, ревела сирена, а мы двигались по узкой лесной дороге, с которой невозможно было свернуть ни влево, ни вправо. Оставалось только одно – упасть на землю, вжаться в нее, сколько хватало силы, и ждать, когда все кончится. И опять, к счастью для батареи, все обошлось благополучно. Больше пострадала пехота. Наконец все стихло, «Юнкерсы» улетели, и мы продолжили движение. Пехота приводила себя в порядок. Перевязывали и эвакуировали раненых, продолжали прерванный налетом обед. И тут я увидел потрясающую сцену: слева около походной кухни санинструктор перевязывала солдата, раненного в заднюю часть. Он, огромный, стоял нагнувшись. Зад его был разворочен, а девушка-санинструктор обматывала его бинтом крест-накрест. Бинт окрашивался в красный цвет, а солдат ругался матом. Слева повар раздавал кашу, а справа солдат свежевал зайца, убитого немецким осколком. Заяц был распят на распялке, а солдат ловко, как чулок, снимал с него линялую шкурку.
Когда мы подъехали к командному пункту второго батальона, то увидели еще одну, удивившую нас картину: ударной волной от разрыва бомбы здесь разметало походную кухню, и солдаты, не успевшие пообедать, получили свою порцию каши горячей пшенной оплеухой. Рядом с КП батальона упала 500-килограммовая бомба и сплющила, засыпала землей ход сообщения в землянку комбата. Поняв, наконец, что произошло, мы начали откапывать командный пункт. В землянке все оказались живы. Посреди раненых я увидел здесь своего одноклассника – Наума Бондарева. Мы с ним вместе пришли в наш полк в феврале 1942 года в Малый Ивановский переулок в Москве. А на Кавказе пришлось нам разойтись по разным подразделениям полка. Во втором батальоне он стал связным у командира – капитана Колесника. В момент начала налета «Юнкерсов» он оказался около КП, и осколок от, может быть, 500-килограммовой бомбы попал ему в мягкую часть бедра. Штаны у него были в каше и в крови, но он не обращал на это внимания и вместе с другими откапывал засыпанный ход сообщения в командирскую землянку. Наконец, когда откопали живого и невредимого комбата, мы получили от него боевую задачу и двинулись дальше. А Наума Бондарева отправили в санбат.