С рассветом жизнь у нас замирала. Мы наблюдали за местностью осторожно в бинокль и готовы были сразу встать у орудия. Оно в капонире было развернуто в сторону неприятеля, и огонь можно было открывать прямо из него. Так целый день мы попеременно дежурили с биноклем, ведя между собой разговоры на разные темы. С напарником – Сашей Левченко – мы были одногодки и одноклассники, то есть десятиклассники. Он родился и жил до войны под Москвой в Михнево. Образ жизни наших родителей был схожим. Поэтому, начиная вспоминать о чем-то домашнем, мы находили очень много общего. Очень любили мы с Сашей рассказывать друг другу о наших мамах и особенно о том, какие вкусные обеды они готовили, какие пекли пироги по праздникам. И каждому из нас вспоминалось какое-то особое блюдо, секретом приготовления которого владела только моя или его мама. Тема возникала не случайно, так как, сидя в засаде, пищу мы получали только один раз в сутки, ночью, когда становилось возможным доставить ее незаметно для противника. Старшина сразу привозил нам и завтрак, и обед, и ужин. И все это умещалось в одном котле. Привозил старшина и фронтовые сто грамм. Мы и завтракали, и обедали, и ужинали, таким образом, ночью, до рассвета. На этот момент мы вылезали из своих нор, общались с соседями, ходили друг к другу в гости, обменивались информацией о наблюдаемых целях. Иногда к нам вместе со старшиной приходил наш парторг – сержант Куявский. Его фамилию мы из-за озорства произносили несколько иначе. Он рассказывал нам о текущих политических событиях, о сводках Совинформбюро, о положении на нашем и на других фронтах, поднимал наш патриотический дух. Помню до сих пор, как он с пафосом восклицал: «Ми – гус-ский нагод!» Отговорив свое, Куявский спешил уйти с наших позиций в тыл. Но мы все задавали и задавали ему вопросы, чтобы как можно дольше, до рассвета, удержать его на переднем крае. С рассветом от нас можно было уйти только с большим риском быть подстреленным. И мы уговаривали парторга не рисковать, остаться с нами до вечера. Жестокая, конечно, это была шутка. Но нам забавно было наблюдать за переживаниями этого человека, намного старше нас по возрасту. Нас смешила обычная человеческая слабость. Мы забывали при этом, что в 1941 году Куявский ходил на боевые задания в тыл врага. А теперь нам доставляло жестокое удовольствие видеть, как наш парторг убегал с наших позиций, резво, не по возрасту, перепрыгивая через траншеи и воронки. О том, что это был грех, мы не думали. А сейчас я сожалею, что не могу покаяться перед обиженным. Его давно уже нет в живых. Тогда мы были все молоды и Куявский тоже. И он продолжал каждый день с наступлением темноты приходить к нам. Он рассказывал, о чем писала наша дивизионная многотиражка, учил нас брать пример с подвигов наших однополчан, а перед утром торопливо уходил, пока не начинался артобстрел или бомбежка. А мы на целый день залегали в наши ямки.
В один из дней стояния в противотанковой засаде, лежа в окопе, мы почувствовали несколько сильных и беззвучных толчков снизу. Никаких звуков разрывов ни вблизи, ни в отдалении не было слышно. А толчки были достаточно сильными, чтобы их не на шутку испугаться. Сначала мы решили все-таки, что это был взрыв. Но вечером прибывший к нам Куявский объяснил, что в тот день по всей гряде Таманских гор прошли толчки землетрясения до четырех баллов. Ни до, ни после этого случая мне не приходилось ощущать что-либо подобное, кроме известного резонанса в Москве от мощного землетрясения в Молдавии в конце семидесятых годов.
На войне, как на войне, происходили каждый день и артобстрелы, разрывались мины и падали бомбы. И мы, хоть и не без страха, привыкали к ним. Как ни странно, нас больше всего тревожила наступавшая иногда тишина. Она вызывала предчувствие тревоги. Особенно в те дни нам надоедал необычный итальянский штурмовик. Он сбрасывал всего одну бомбу. Но если пилот видел цель, то он попадал в нее почти каждый раз. Сбрасывал он бомбу необычно, на мертвой петле, которую он делал над целью. Бомба отделялась от самолета в тот момент, когда на петле гасилась скорость полета, и бомба летела вниз на цель отвесно, под прямым утлом. Долго мучил нас этот акробат, пока не сбили его над нами зенитчики. По ночам свистели пули. Однажды мне показалось, что буквально мимо моего носа пролетело что-то теплое. Сразу я подумать не успел, что мимо меня пролетела смерть. И я до сих пор помню то теплое роковое дуновение.