Теперь, вспоминая все эти мелочи, я понял, что они, возможно, и служили единственной гарантией нашей жизни. Ведь мы всегда стреляли с открытых позиций, и не будь они достаточно хорошо оборудованы, было бы значительно сложнее сберечь нам жизнь. Потери в расчете были меньше, чем в других. В боях за Небержаевскую у нас было только трое раненых, которые дальше медсанбата не ушли и возвратились в строй, в нашу же батарею. А перед вышестоящими командирами Александр Семенович выглядел чересчур осторожным и неинициативным. Поэтому награды обходили и его, и нас. А нам осторожность командира сохранила жизнь, и трусами нас назвать никто не имел никакого повода. Расчет наш жил единой семьей. Ели и пили из одного ведра, всегда поровну, всегда вместе. А непредвиденную добычу табака, немецких галет, шоколада никто никогда не таил. Запомнились мне наши чаепития. Обычно вечером Данилов произносил одну и ту же фразу – не команду, а предложение: «Ну как, чайку сворим?»
А ведро воды уже было готово. Да и костер, независимо ни от какой погоды, где-нибудь в укромном месте, бездымный и невидимый, уже разжег Миша Курочкин. А правильный Гринченко уже собрал для заварки известную только ему травку, которую он ласково называл «материнка».
За редким исключением, чай пили каждый вечер – целое ведро на весь расчет. Бывало, и посластить, и посолить его было нечем. Бывало, и сухарика ни у кого в мешке не оставалось. Но чай был всегда вкусный и горячий. Каждому доставалось по полкотелка. Сытости от него не прибавлялось, но тепло его согревало. Но самое главное было не в этом. В ту весну и в лето у нас в расчете никто не болел желудком, несмотря на то что воду приходилось брать из речек, заваленных своими и немецкими трупами. Спасала нас Гринченковская ласковая «материнка». О наводчике Саше Левченко, о его помощнике Мише Курочкине я уже немало рассказывал. А теперь попытаюсь вспомнить наших правильных Гринченко и Таджеддинова.
Первый был красноармейцем призыва довоенного 1939 года. К нам в полк он попал перед отправкой на Северный Кавказ из какой-то другой части Внутренних войск, которая с боями отступала с Украины и была расформирована. Гринченко был уже обстрелянный солдат, усвоивший уклад повседневной фронтовой жизни. Имя его я почему-то не помню. Кажется, звали его Гришей. Но мы им не пользовались, а обращались к товарищу со словом «Душа». Это было его обычное слово, с которым он сам начинал свое обращение к любому из нас. Украинец он был наш, то ли полтавский, то ли харьковский, то ли екатеринославский – словом, не куркульский, правобережный. Разговаривал Гринченко на русском языке, перемежая речь украинскими словами, выражениями и поговорками. «Послухай, Душа, будь ласка, – обычно начинал он свое обращение к нашему батарейскому повару, – насыпь мне борща погуще». Со словом «Душа» он обращался и к другу, и к незнакомому человеку, и даже к недругу. К последнему, однако, это слово звучало построже. «А знаешь, Душа, – заканчивал он в таких случаях свой разговор, – а пошел бы ты…!» А иногда мы именовали нашего правильного сочетанием украинских выражений: «Хиба, чи шо!», «Хиба я можу знаты», этими восклицаниями отбивался он от пристрастного допроса командира. В таком случае он не всегда был не в курсе дела. Или просто не хотел признаваться в своей оплошности, либо не хотел выдавать товарища. «Шо вы, товарищ командир, – отнекивался Гринченко вопросом на вопрос, – хиба я можу знаты?» «Ну что ты, Душа, стоишь, как х… – укорял он нерасторопного напарника, – или ты оглох, чи шо?»