Каши был полный котелок, а ели мы лениво – надоела нам эта шрапнельная каша. Вдруг мы оба, как по команде, обернулись. Сзади нас стоял елдаш, он был ранен в левую руку. На нем было одето две шинели. Верхняя была офицерская. А за плечами – под завязку набитый вещевой мешок. Мы сразу поняли: самострелец шел в тыл. Около нас он остановился и стал что-то говорить. Я понял, он просил поесть, приговаривая: «Курсак яман» (то есть «желудок пустой»). Лет ему, на вид, было не меньше тридцати. Лицо его было небрито и казалось болезненным. Мы отдали ему кашу. А я попросил его отдать мне его вторую шинель. Свою я полностью израсходовал на протирку снарядов от жирной смазки. Ее полы от масла блестели, как начищенные сапоги. Я показал свою шинель. Елдаш долго не хотел меня понимать. Но наконец поняв, сказал, что это шинель его товарища. Так и пошел он, съевши кашу, в тыл в двух шинелях, несмотря на то что уже был апрель на исходе.
Не смею всего этого обобщать, не берусь судить и выяснять причины, почему в нашей интернациональной стране такое было, но знаю точно, что оно было. И не только об этом я знаю.
Наш же «правый правильный» Фархад Таджеддинов был совсем другим. Он был очень реактивен и в движении, и в жестах, и в разговоре. Всегда был весел и беззаботен. Вспылив, на грубость мог ответить тем же. Однако больше всего его характеризовало дружелюбие и детская привязанность к старшим, особенно к тем, кто хоть раз обласкал его добрым словом.
Происходил Фархад из рабочей семьи бакинских нефтяников. Учился и рос в этом многонациональном городе вместе с русскими, армянами, грузинами, лакцами и прочими дагестанцами и никак не был обременен и связан националистическими предрассудками. А в боевой обстановке был надежен и находчив. На него можно было положиться и вместе пойти по незнакомой дороге. Мы со дня встречи в Грозном в 1942 году прослужили с ним вместе всю войну и еще четыре года после нее. Демобилизовавшись в 1950 году, мы встретились через 25 лет. Он приехал на День Победы по приглашению своих товарищей Миши Курочкина и Марата Лямина. Мы встретились тогда около Большого театра. Ребята подвели меня к высокому красивому мужчине с кавказскими усами. Он смотрел на меня и весело улыбался. А я никак не мог его сразу узнать. Только когда он сказал мне: «Хиба, чи шо?» – я его узнал. Сумел наш Фархад найти свое место в жизни. Окончил институт и работал в Баку руководителем большого автохозяйства. Вырастил сыновей и имел уже внуков. До сих пор Михаил Егорович Курочкин переписывается и перезванивается с ним. Помочь друг другу бывшие солдаты могут теперь лишь добрым словом сочувствия и в одинаковых болезнях, и в одинаковых переживаниях за нашу когда-то великую страну, за нашу общую Родину.
Совсем, было, забыл я про наших ездовых – Лешу Артемова и Чумичева. Первый был ездовым в боевой упряжке, а второй – повозочным на бричке. Лешка был мужичком уже за тридцать, маленького роста и вида совсем не боевитого. Мне он казался похожим то на нашего деревенского бедняка Абрама Михайловича, то на литературного героя из поэмы Твардовского Моргунка. Не уверен, что его поступками руководили какие-нибудь идеи. Оторван он был от дома, от семьи, от вечной крестьянской беды всеобщей военной мобилизацией, как и многие другие, ему подобные российские мужички. Службу свою он нес беспрекословно и был доволен тем, что судьба определила ему, колхозному конюху, и на войне быть при лошадях. Другому они пришлись бы обузой, а ему облегчали не только жизнь, но и тоску по дому.