Физически Лешка был не силен, но с привычной крестьянской работой справлялся. С лошадьми и упряжью ладил. И на позицию мог нас вынести не от отваги, а от страху смертного. В коренные себе он выбрал моего белого трофейного меринка Федю. Выбрал и не ошибся. Сидел на нем, одетом в немецкую камуфлированную плащ-палатку, не героем. Но конь знал в нем хозяина и ни разу не подводил. Сам Лешка подвигов не совершал, но свой боевой расчет никогда не подводил. Слабость у него была одна. Не мог он обходиться без курева. Махорка-то у него всегда была. Но вот закурить не всегда было возможно. Невозможно это было ночью. Цигарку он сворачивал огромную, с вершок. А махра моршанская на ветру искрила, как бенгальский огонь. Немцам этого было достаточно, чтобы обрушить на нас огонь всей минометной батареи. А не закурить Лешка не мог, особенно когда замерзал. Он, бывало, оправдываясь, говорил: «Я, малай, замерз, не замерз, а как закурю, так и сразу согреюсь». В этом и таилась в нем для нас главная опасность. Чтобы не демаскировать нас своим махорочным фейерверком ночью, во время остановок, он слезал со своего белого и где-нибудь поодаль ложился в ямку или просто на землю, заворачивался с головой в палатку и закуривал. И если в это время раздавалась протяжная команда: «Ша-а-гом ма-а-рш!», Лешки не оказывалось на месте. Передние расчеты трогались, и задние натыкались на нас. Начиналась громкая ругань шепотом. Немцы-то стреляли и на звук. Мы громко шептали: «Артемов, Артемов!», перемежая фамилию Лешки с ругательствами и на ощупь по канавам искали в таких случаях своего ездового. Наконец кто-нибудь натыкался на него. Под наш злой матерщинный шепот Лешка взбирался в седло, и мы трогались с места догонять голову батареи. А сзади нас тащилась еще одна наша забота – Чумичев, ездовой повозочный на бричке со снарядами и двумя мешками нашего батарейного парторга Куявского.
При лошадях и на повозке Чумичев оказался случайно. Человек он был городской и с этими рабочими животными дела никакого никогда не имел. Поэтому все у него не ладилось. И лошадей, и сбрую он чистить не успевал. А поить коней водил только в поводу. Верхом на них ехать не мог. И запрягать ему всегда надо было помогать. Но самое главное, он не мог справиться с вожжами. Лошадей он постоянно дергал. Если бы это было, как и на автомобиле с переключением скоростей, то движение брички было бы беспорядочным – вперед, назад, на месте. В лесу Чумичев задевал колесами за каждое дерево. Но ему ничего не стоило застрять на ровном месте. Учитывая все это, да и еще то, что вообще-то Чумичев был человеком хорошим, командир всегда отряжал ему в помощь двоих правильных Гринченко и Таджеддинова. Чумичев, постоянно понукая лошадей: «Тпру-у, тпру-у, – но-о, но-о», – подавал команды своим сопровождающим: «Ребят, ребят, заноси, заноси». Это означало, что сопровождающие должны были приподнять задок брички и освободить колесо от мешающего ему пня или дерева, или вытащить его из грязи.
Помню один комический, а для Чумичева не до смеха, случай. Ночью меня послал комбат с донесением в штаб полка. По дороге я встретил наших повозочных. Они везли к нам снаряды. Я показал им дорогу к бывшему хутору. Там их ждали. В штабе полка я задержался до рассвета, и мне предстояла непростая обратная дорога по открытому простреливаемому месту. На полпути предстояло перейти вброд речку. Была она неглубокая и неширокая. Берега ее были закрыты густыми кустами. Нехорошее было у речки дно, илистое и вязкое. Подошел я к ней и стал думать, как бы мне поудобнее ее перейти, а, может быть, даже перепрыгнуть. Стал искать место поуже. И вдруг слышу, что кто-то стонет и что-то шлепается в воде. Раздвинул кусты и увидел бьющихся в запутанных постромках двух лошадей. Они лежали на боку и все время пытались встать. Но постромки мешали это им сделать. Бричка лежала на боку, а из-за нее выглядывало черное, как у негра, от грязи лицо испуганного человека. В этом негре я узнал нашего Чумичева. Он стонал. Я подумал, что он ранен. Но стрельбы и взрывов перед этим я не слышал. Немцы не стреляли. Кричу негру: «Чумичев! Чумичев!» А тот вдруг от неожиданности испуганно простонал: «Ктой-то?» Спокойно говорю ему, что это я. «Что случилось?» – спрашиваю. А он в ответ только мычит. Вошел я в грязную взбаламученную воду. Отстегнул постромки от вальков, и лошади сами дружно поднялись из грязи. Потом пустую бричку мы вытащили на берег вдвоем с оказавшимся здесь незнакомым солдатом. Солдат шел в тыл, с ним и уехал так и не пришедший в себя Чумичев. А случилось с ним это приключение просто. Он отстал от своих товарищей и стал переезжать речку, да не сумел этого сделать. Уже рассвело, а он очень боялся попасть под обстрел. Стал дергать туда-сюда лошадей и запутал их вконец. Что было бы с ним, не встреться я ему на злосчастной речке? А он меня с перепугу тогда так и не узнал.