Хохлом, однако, Гринченко был типичным. Он был и скуповат и бережлив. Его вещевой мешок никогда не был пуст. В нем всегда в запасе была пара чистых портянок и полотенце. Он никогда не одалживался бритвенными принадлежностями. Опасная бритва, хорошо направленная, помазок и кусочек мыла были завернуты в чистую тряпицу. Чаще, чем другим, ему хватало и табаку, и сахара, выданных на десять дней. Он никогда не расходовал без нужды неприкосновенный запас (НЗ). Но для товарища он в своем мешке всегда мог найти сухарь, а то и кусочек сальца, раздобытого у какой-нибудь солдатки или вдовы. Они не отказывали ему ни в этом, ни в ласке. Но Душа перед ними в долгу не оставался. И свои мужскую обязанность и заботу о вдовьем хозяйстве исполнял вдоволь и честно. Он не уходил от вдовицы, не наколов ей дров, не наносив ей воды, не поправив завалившуюся изгородь. Душа был и скуповат и добр, и лукав и простодушен, а, главное, безотказен и в дружбе и в службе. Все команды он выполнял беспрекословно. Но никогда не делал этого, не подумавши, безоглядно или торопливо. Умел Гринченко не тратить силы и время попусту. Он, например, точно угадывал, когда надо окопаться как следует, а когда было достаточно обойтись неглубокой ямкой. В те десять дней противотанковой засады под хутором Горишным однажды ночью старшина Лукин привез нам совсем нетолстые бревнышки для наката над нашими окопчиками. Вовсе не бревнышками они были, а палками в локоть толщиной. Какая от них могла быть защита при прямом попадании? Но все стали нарасхват брать эти палки. А Душа не поспешил. А когда старшина окликнул его: «А ты что стоишь?» – Гринченко лениво ответил: «Ну ладно, дай мне, Душа, два дручка». Ему достались, действительно, две тонкие палки. Он положил их на края своей плащ-палатки, которой было прикрыто изголовье его персональной щели. «Ну вот, – сказал он, шутя, – теперь и у меня есть крыша. А то звезды спать не дают». Днем около его изголовья упала немецкая мина. Взорвалась буквально на бруствере. Попади она на так называемый накат, все равно не уберегся бы наш правильный. А так судьба сохранила ему жизнь и без наката. Плащ-палатка уберегла его от посыпавшейся при взрыве сухой земли. Немножко при этом пошла у Гринченко кровь носом.
Не от лени и не от нерадения к делу и к самому себе было нежелание тогда обезопасить себя. Просто он понял, ну какой мог быть толк от таких дручков? Только трата времени. А его целесообразнее было потратить на сон.
Писем Гринченко не получал и никому не писал сам. Был он холост. А дом его и родители были под оккупацией. О доме, о варениках «с вышнею», «с картоплею» и сыром он вспоминал часто и очень вкусно. Мы часто пели с ним украинские песни. Со слухом у него не все было в порядке, но все равно петь он любил. Но, распевшись, он вдруг замолкал и только слушал меня, удивляясь, откуда я этим песням научился. Никто в нашем расчете, да и в батарее, с Душой никогда не ссорился, и он никогда не был к кому-нибудь в претензии.
После боев на Кубани мы еще долго служили с ним вместе. После войны он сразу демобилизовался. Обещал писать. Но, видимо, недосуг был. Сейчас ему, наверное, уже около восьмидесяти. Может быть, он еще и жив. Доброго ему здоровья! Может быть, и он вспоминает нашу общую военную молодость и хлеб-соль пополам, и окопчик на двоих, и ту мину, которая разорвалась у его изголовья, и чай, заваренный травкой с ласковым названием «материнка». Как он там, «на ридной Украине», поживает? Много ли у него внуков? Рассказывает ли он им о наших общих военных дорогах? А спрашивают ли они его об этом?
Правым правильным у нас был Фархад Таджеддинов. Он был моим одногодком, родом из Баку. А в полк к нам прибыл оттуда же, в августе 1942 года. До призыва в Красную Армию учился в школе. Десятилетку окончить не успел. По-русски говорил хорошо, но с большим акцентом. До нашей встречи с Фархадом мы имели весьма негативное представление о солдатах-азербайджанцах. За ними за всеми укрепилась кличка «елдаши» (значит товарищи), и она звучала как исчерпывающая характеристика плохо говорящего по-русски и плохо воюющего солдата. Это знали не только мы, но и наш противник. Немцы в обмен на одного румына отдавали нам двух елдашей, хотя у них цена румынского солдата была весьма невысокой.
Воевали азербайджанцы действительно плохо. Пусть уж не обижаются на меня мои друзья из Азербайджана. В августе 1942 года 34-я азербайджанская дивизия целиком ушла с боевых позиций под Малгобеком и оставила этот город немцам. То же самое сделали елдаши из 1103-го полка, нашего правого соседа во время боев за станицу Небержаевскую. Говорили, что за массовую трусость солдат этого полка пошли под суд трибунала русские офицеры. Не смею утверждать, что это так и было, но помню я, как мимо наших позиций вереницей проходили в тыл солдаты-азербайджанцы с одним и тем же ранением в левую руку. Однажды утром мы с Мишкой Курочкиным, сидя на станине орудия, завтракали – ели перловую кашу из одного котелка.