Однажды к нам на батарею, в наш прекрасный сад прибыл в сопровождении старшего лейтенанта Муратикова незнакомый офицер – лейтенант. Одет он был не по фронтовому, в отлично сшитом кителе и франтоватых бриджах с напуском. И сапоги у него были, не как у нашего Муратикова – яловые. Сапоги незнакомого лейтенанта были хромовые и блестели, как говаривал нам Душа – Гринченко, как у кота яйца. И фуражка у лейтенант была васильковая, с малиновым околышем. Один изъян был у лейтенанта – он был рябым. Скоро мы узнали его фамилию. Нас построили. Он нам представился лейтенантом Демченко и объявил, что ему дано право отобрать из нас лучших для дальнейшего прохождения боевой службы в другой дивизии, которую пока не назвал. Началось составление списка, сопровождавшееся личной беседой с каждым из нас. Лейтенант интересовался нашими биографиями, ранениями, контузиями, наличием родственников, находящихся на оккупированных территориях. Нас удивила такая тщательность при знакомстве. Мы терялись в догадках. Нам, однако, импонировало, что лейтенант интересуется нашими боевыми характеристиками. Мы стали предполагать, что нас набирают в какую-нибудь особую часть. Мы даже подумали, что вновь понадобились для действий в тылу врага.
Через несколько дней, когда список был уже готов, мы сдали свои сорокапятимиллиметровые «Прощай, Родина», распрощались со своими ездовыми. Они не подходили своими возрастными и физическими параметрами к системе измерений солдатских качеств лейтенанта Демченко. Нас перевели из прекрасного райского сада колхоза Калинина в центр Краснодара, на улицу Седина в полуразрушенный дом. Там собирались все группы, отбираемые другими лейтенантами-щеголями из других полков нашей дивизии. Теперь их всех называли купцами. Они вроде бы приехали к нам в дивизию покупать молодых, боевых и не очень много раз раненых и контуженых солдат. Мы готовились к отъезду. Но перед этим нам пришлось присутствовать при одном неприятном событии. В эти дни в Краснодаре завершался судебный процесс над группой предателей, изменников Родины и немецких военнослужащих, виновных в массовом истреблении мирных жителей Краснодарского края в период его оккупации. Здесь фашистами тогда проводились испытания автомобилей-душегубок. Массовые расстрелы проводились немцами в противотанковых рвах. Среди подсудимых было 11 человек из местных жителей русской, украинской и адыгейской национальностей. Теперь в моей памяти сохранились лишь две фамилии предателей. Один был Тищенко – заместитель начальника Краснодарского гестапо. А другой был черкес или адыгеец Набцок. В газетах тогда печатались отчеты о заседаниях Военного трибунала, фотографии преступников, их жертв и мест массовых уничтожений советских людей. А нам во время нашего наступления по Ставропольскому и Краснодарскому краям и на Кубани не раз приходилось видеть все это в страшной натуре. Между прочим, фашистская жестокость оказалась суровым уроком тем, кто с иными надеждами ожидал врага. Были во время нашего отступления летом 1942 года такие случаи и такие станицы, где фашистов встречали хлебом-солью и под колокольный звон. Всего несколько месяцев разгула фашистских зверств и насилия хватило, чтобы излечить эту болезнь – надежды некоторых кубанских казачков на возврат к прошлому. Я помню, когда мы на рысях вкатывались в освобождаемую станицу Крымскую, как нас встречал старый кубанский казак. Он крестился на наши сорокапятимиллиметровые «Прощай, Родина» и кланялся нам низко в пояс. Теперь в Краснодаре завершался суд над предателями и немецкими палачами. Был вынесен жестокий приговор, и все одиннадцать бывших советских граждан должны были быть повешенными. Был назначен день казни. Нам напоследок приказано было принять участие в обеспечении порядка во время публичного приведения страшного приговора в исполнение. Ни до этого, ни после мне не приходилось видеть такой жестокой нечеловечной картины.
Сочувствия изменникам и предателям, добровольцам-гестаповцам не было, но было не по себе от предстоящего зрелища. Ведь людей убивали не в бою, а в присутствии огромной толпы народа, на специально сооруженных виселицах и эшафоте под ними, составленном из кузовов военных грузовиков. Казнь была назначена на утро. И уже часам к десяти площадь бывшего старого стадиона в квартале при пересечении улиц Красноармейской, Чапаева и Шаумяна (четвертую улицу не помню) заполнилась народом. Но в это время раздался сигнал воздушной тревоги. Народ разбежался по укрытиям. Через час вернулись на старый стадион. Но опять раздались сигналы воздушной тревоги. Все повторилось. Такое же повторилось и в третий раз. Поэтому казнь состоялась примерно в 15 часов. Числа я не помню, а месяц был июль. Народ дожидался страшного, жестокого зрелища справедливого возмездия.