На фронт из дивизии постоянно отправлялись команды снайперов. Но главной задачей ОМСДОН все годы войны оставалась охрана правительства и обеспечение порядка в столице. Дивизия охраняла правительство, а правительство берегло дивизию, как надежный его оплот. В составе дивизии было тогда четыре мотострелковых полка – 1-й, 2-й, 3-й и 10-й, артиллерийский и кавалерийский полки, танковый батальон, батальон связи, батальон боевого обеспечения. Все годы войны части и подразделения дивизии несли охрану правительственных учреждений и ЦК ВКП(б), патрульную службу на улицах Москвы. А в самые суровые и опасные месяцы непосредственной угрозы Москве осенью 1941 года полки дивизии в полной боевой форме с оркестрами маршировали по улицам Москвы, демонстрируя свою силу, уверенность и непреклонную волю отстоять столицу. Тогда родилась знаменитая песня:
Эту и другие песни пели солдаты ОМСДОНа своими громкими и уверенными голосами. Обо всем этом лейтенанты нам, конечно, рассказывать не могли. Все это мы узнали сами потом по ходу службы в прославленной дивизии. А тогда в эшелоне мы все еще горевали по своему несправедливо расформированному добровольческому полку, по своим командирам и товарищам, оставшимся на Кубани добивать врага под Новороссийском и на Тамани. Нам хотелось вернуться туда. А лейтенанты, наоборот, успокаивали нас. Дескать, не беспокойтесь, ребята, мы не на фронт вас везем. Сами они там не были и не могли понять нашего чувства фронтового товарищества.
От лейтенантов мы узнали, что дивизией имени Ф. Э. Дзержинского теперь командует наш недавний командир – генерал-майор И. И. Пияшев. Узнали мы и о том, что не случайно нам выпала честь служить теперь в незнакомом ОМСДОНе. Наш боевой генерал, приняв новую дивизию, решил пополнить ее боевым составом солдат-кубанцев, обстрелянных и проверенных войной. Нам, конечно, импонировало такое намерение, и мы даже стали надеяться на его особое отношение к своим солдатам-фронтовикам.
Эшелон наш с частыми переформировками на узловых станциях двигался к Москве. И вот наконец она предстала перед нами. Мы медленно подъехали к ней с той же стороны, в которую год назад в тот же месяц уезжали срочным литерным эшелоном. Не всем суждено было сюда возвратиться.
На подходе к Москве, то ли в Перово, то ли в Кусково, эшелон наш в последний раз переформировали, и наши вагоны теперь покатились по Окружной дороге. Из открытых дверей мы любовались своей Москвой. Но вдруг мы остановились на месте пересечения Окружной железной дороги и шоссе Энтузиастов. Кажется, находящаяся здесь станция называлась «Нефтегазовый завод». Кто-то из наших лейтенантов обмолвился, что теперь мы скоро приедем в Реутово, что там предстоит разгрузка, что там же находится лагерь нашей дивизии имени Дзержинского.
Вагон наш остановился против лестницы, спускающейся с полотна Окружной железной дороги прямо на какой-то московский проезд. Внизу я увидел продовольственный магазин. Почему-то в этот момент я нащупал в своем кармане пятнадцатикопеечную монету. Мысль сработала мгновенно. Да и не мысль это была вовсе, а сработал какой-то солдатский инстинкт. Я выпрыгнул из вагона и буквально скатился по лестнице к магазину, уверенный в том, что в нем есть телефон-автомат. И действительно, он там был, целый и невредимый, с трубкой. Я опустил монетку и снял трубку. Но увы! Аппарат щелкнул и проглотил мою монетку, а больше у меня никаких денег не было. Я стал бить по аппарату, но он оставался безразличен к моему отчаянию. В магазине в это время стояла небольшая очередь. Она состояла из женщин, которые вмиг поняли причину моего отчаянного буйства у телефонного аппарата, и все вместе буквально закричали мне что-то. Я не понимал. Наконец, одна из них сказала, что за углом магазина есть другой исправный телефон-автомат. Но у меня уже не было монеты. И это поняли женщины: в моей руке вдруг оказалась целая горсть пятнадцатикопеечных монет. Женщины поняли все. А кто-то из них за руку повел меня в телефонную будку за углом магазина. Влетев в будку, я стал судорожно совать монетку из своей горсти в щель, и монеты сыпались на пол. Наконец, одна проскочила, я услышал гудок и стал набирать номер телефона своего Отца. Тогда был еще день, и время было рабочее. Однако на другом конце долго не брали трубку. Я уж, было, готов был повесить свою, и все оглядывался на наши вагоны, боясь, что они вот-вот тронутся. Наконец, издалека отозвались: «Алло, алло!» Кричу во весь голос: «Позовите Григория Ивановича!» «А кто его просит?» – слышу в ответ. «Его сын, – ору я, – сын его, Константин, позовите скорей!»