Мы, например, в нашей роте автоматчиков любили Яшу Маркина за его удаль, порой безрассудную, за его умение показать пример в силе, в ловкости, в смекалке. Но самое главное, за что мы его ценили, было очень редкое качество – дорожить своим солдатом. Он, например, никогда и никому из офицеров полка не позволял наказывать своих автоматчиков, но сам в отношении к нашим проступкам был строг и справедлив. Мы искренне сожалели, когда узнали о его переводе. Заместителем командира был лейтенант Конавец. Имя-то у него было Николай, а все в полку звали его Иваном. Кто-то из наших же автоматчиков однажды назвал его так, видимо, за то, что своим высоким ростом был сравним с колокольней Ивана Великого. А может быть, родилось это прозвище у солдата по иным, ведомым только ему ассоциациям. Но оно прочно прицепилось к нашему замкомроты. Все его так и звали – Иваном. И даже сам Батя употреблял для ясности это короткое и емкое наше русское имя, когда возникала потребность адресовать ему какое-либо распоряжение через своих связных и адъютантов. Да и сам Николай Коновец привык к своему прозвищу настолько, что иногда при знакомстве с дамами рекомендовался Иваном. Был он долговяз и нескладен. Однако в быстроногости и в усердии по службе не уступал даже Яше Маркину. Тот был импровизатором, а иногда и фантазером-авантюристом. Команды его иногда были просто непонятны. Их понимал только сам Яша, но в конце концов не столько команда, сколько авантюрное настроение его передавалось солдатам, и они с гиканьем перепрыгивали через все преграды, высокие заборы и в боевом снаряжении переплывали совсем не узкий наш пруд в лагерном лесу. Замкомроты же Иван был службистом иного толка. Лицо у него всегда было хмурое и недовольное. Он был придирчив к солдатам, щепетилен к выполнению устава и наставлений и не очень щедр на поощрения. За это солдаты его недолюбливали, и в настроении солдатского неудовольствия кличка «Иван» звучала как нарекание. Но и ему, Ивану, так же как и Яше Маркину, была очень дорога репутация своей роты. И он так же, как и тот, ревниво берег ее достоинство и также оберегал от обид своих солдат со стороны посторонних офицеров. Пожалуй, это он делал даже смелее и решительнее, не боясь упреков вышестоящего начальства. Иногда он буквально выхватывал своих солдат из-под их гнева и наказания за явные проступки. За это мы прощали ему и придирчивость, и постоянно недовольное выражение его лица. Фамилия Ивана – Коновец – была украинская, но родом он был из России, с Белгородчины. Писался он всегда русским, однако хохлом был настоящим. Говорил он по-русски, но на характерном украинском диалекте, да и ругался тоже по-украински. В его ругательном наборе непременно присутствовало словосочетание: «Чертив на этот». Но часто оно же звучало как поощрение или похвала: «Ну, чертив на этот, ну ты даешь!» – говорил он в восторге Грише Найденову, который больше всех раз мог поднять двухпудовую гирю. А со мной он однажды так начал свое назидание: «Послухай, Левыкин, чертив на этот, чи правду говорят, шо ты хочешь перейти в батарею?» А у меня действительно был такой разговор с ее командиром старшим лейтенантом Меерзоном. Мои друзья однополчане-кубанцы высказали как-то ему пожелание забрать меня из роты автоматчиков. «Что же ты, чертив на этот, – продолжал возмущенно Иван, – хочешь поменять роту автоматчиков на какую-то засратую батарею?» «Нет, – говорю, – товарищ лейтенант. Просто меня об этом спрашивал старший лейтенант Меерзон. А я служу там, где прикажут». «Ну, смотри, – пригрозил он мне и добавил строго, – и все! А этот Меерзон будэ избит, як последний милиционер!»
«Як последний милиционер» в лексиконе Ивана звучало высшей формой и выражением презрения. Вообще он чаще всего говорил короткими, только ему понятными афоризмами, а иногда и просто междометиями, перемежая их матерными словами. Каждое свое внушение солдату он заканчивал традиционным: «Чертив на этот», либо «И все!», либо совсем уже обычными ненормативными выражениями. Любил Иван сам проводить политинформацию о международном положении. Для этого ему всегда была нужна карта. И когда ее некуда было повесить, двое солдат держали ее на вытянутых руках. Все междометия и матерщина применялись им в характеристике и событий и имен, с ними связанных. Уинстона Черчиля он именовал «Черчи́лем» непременно с «Ети его мать». Лондон у него звался «Лондоном», а руководитель Временного правительства Италии герцог Бадолио звучал, как «Бодооло» и тоже с той же матерщиной.