Но самое главное, что больше всего удручало нас всех, – это жизнь за колючей проволокой с часовыми из комендантского взвода лагерной комендатуры, злыми, как собаки. Они и отца родного не пощадили бы, случись увидеть его, пробирающегося из недолгой самоволки обратно в лагерь, к месту своей службы. Для того чтобы получить увольнительную на несколько часов, чтобы съездить домой и повидаться с матерью и отцом, надо было быть безупречным. И даже при соблюдении этого требования увольнительная доставалась не каждый месяц. До сих пор я считаю абсурдной эту жестокость. Ведь самоволка каралась гауптвахтой и судом трибунала. Мне, добровольцу, этого понять было невозможно. Вспоминаю один эпизод, который произошел со мной в первые дни пребывания в ОМСДОНе после приезда с фронта, когда мы, все еще фронтовики, были в учебных ротах. Однажды утром воскресного дня я решил сходить к Никольским воротам нашего лагеря, куда обычно приходили родственники и знакомые на свидание с солдатами. Я надеялся, что в этот день ко мне тоже кто-нибудь приедет из дома. Вышли мы, как говорится, из расположения роты со старшим сержантом Костюченко – тоже фронтовиком – и зашагали по одной из лагерных линеек. Утро было теплое, погожее, августовское. Мы шли уже по-омсдоновски, размахивая руками «от пупа до отказа», в новом обмундировании и почти строевым шагом. Вдруг нам навстречу появился неказистый капитан. Он шел с велосипедом. Когда мы поравнялись, мне показалось, что, если я поприветствую его, ему будет неудобно ответить мне, так как велосипед он вел правой рукой. Я и не стал этого делать, чтобы не создавать неказистому капитану неудобства. Мне казалось, что и мой попутчик Костюченко поступит также. Но я ошибся. Старший сержант перешел на строевой шаг и приветствовал капитана по-уставному. Капитанишка, казавшийся усталым добрячком с велосипедом, вдруг преобразился в обозленного до ненависти ко мне служаку. Он заорал с такой яростью, что я застыл на месте. «Младший сержант! – крикнул он мне, – Вы почему не приветствуете меня?» Я наивно ответил ему, поборов испуг от злого окрика: «Извините, товарищ капитан. Я вас не заметил». А тот чуть было не уронил велосипед от злости. «Врете вы бессовестно, – завизжал он, как от личной обиды. – Вот старший сержант заметил, а вы нет?» И, повернувшись к нему, приказал: «Старший сержант, ведите его в комендатуру!» С этими словами он сел на велосипед и поехал в сторону комендантского барака, который был недалеко от расположения нашей роты. Недооценил я тогда последствий этой случайной встречи с озверевшим капитанишкой. Мысль сработала машинально– говорю моему попутчику: «Бежим!» А тот кивает в знак согласия. Я перепрыгнул через канаву и скрылся за противоположными бараками, а Костюченко остался на линейке и стал что-то кричать мне вслед. Из-за угла я наблюдал за действиями моего попутчика. А капитан, не успевший скрыться из виду, слез с велосипеда, вернулся к орущему старшему сержанту, что-то ему сказал, и они пошли вместе в комендатуру.
За всей этой сценой весело наблюдала вся наша фронтовая рота. Когда капитан-велосипедист вместе с Костюченко скрылись во дворе комендатуры, я вышел из своего укрытия и подошел к ребятам, чтобы посоветоваться, как быть. Мне теперь стало ясно, что за мою дерзость и побег будет отвечать невиновный Костюченко, которого мы вообще-то недолюбливали. Уж больно выглядел он подхалимом перед новым начальством и усердно выслуживался прямо на виду у нас. Спросил я ребят совета, как быть. А они мне и говорят: «А хрен с ним! Пусть сам объясняется». Но мне-то было ясно, что он выдаст меня этому капитану, да и неудобно было все-таки, что из-за меня может пострадать невиновный человек. Поразмыслив и решив, что встреча с родственниками у меня все равно не состоится, я пошел с повинной к комендантскому двору.
У входа в комендатуру стоял дневальный, рыжий, высокого роста ефрейтор с добродушным лицом. Я спросил его, кем является капитан, пришедший сюда недавно с велосипедом. Ефрейтор, улыбнувшись, сказал, что это Кубарев, комендант лагеря. Тут-то я и понял, что теперь мне с этого комендантского двора не уйти без наказания. Делать было нечего, ведь не расстреляют же меня здесь, подумал я и спросил ефрейтора опять: «А где его кабинет?» Тот показал мне первую дверь справа по коридору. Я постучал и, услышав строгое « Войдите!», шагнул навстречу воскресной судьбе.