Капитан со злым выражением лица, будто бы ему только что была нанесена страшная личная обида, исподлобья взглянул на меня. А я бодро доложил ему, подняв руку под козырек своей новой василькового цвета омсдоновской фуражки: «Товарищ капитан, младший сержант Левыкин из учебной роты второго мотострелкового полка прибыл в ваше распоряжение». Знал капитан, что учебная рота состояла из фронтовиков, и я надеялся на снисхождение. Но лицо его стало после моего доклада еще злее. А я, изобразив на лице наивную улыбку, продолжал: «Товарищ капитан, прошу меня извинить, но я не хотел не выполнять вашего приказа. Я отлучился на минуту, чтобы попросить своих товарищей сходить к Никольским воротам и предупредить моих родителей, что я нахожусь в наряде и не могу с ними встретиться». Хитрый я уже был солдат и намеком на встречу с родителями хотел вызвать у коменданта сочувствие и снисхождение. А он от этих моих слов стал еще злее и даже подскочил на своем стуле от распиравшей его злобы. «Врешь, – завизжал он в ярости, – вот сейчас я отправлю тебя к твоему другу». И с этим словами он схватил телефонную трубку и заорал в нее: «Дежурного по гауптвахте! Дежурный! – рука его тряслась, – у тебя на простой арест места есть?«Тот, видимо, ответил, что нет, так как комендант опять спросил: «А на строгий?». Ответ опять был отрицательным. Капитан в негодовании бросил трубку и закричал: «Дневальный!» В дверях появился рыжий ефрейтор. Не имея теперь никакой возможности применить ко мне самую строгую меру наказания и будучи не в состоянии сдержать дикую ненависть ко мне, капитан заорал: «Ефрейтор, научи его приветствовать коменданта!» Ефрейтор ответил: «Есть!» Я повернулся перед капитаном кругом через левое плечо и шагнул за ним.
Два часа гонял меня, младшего сержанта-фронтовика, рыжий ефрейтор. Теперь лицо его не было добродушным, он издевался надо мной. Устав отвечать на мои приветствия, он приказал мне приветствовать фонарный столб. Все это издевательство продолжалось два часа, до ефрейторова и комендантова обеда. И все эти два часа за этой экзекуцией наблюдал из своего окна в неукротимой злости капитан Кубарев, комендант лагеря дивизии имени Дзержинского в Реутове. При явном неудовольствии капитана от несостоявшегося более сурового наказания я был им отпущен. Он сел на велосипед и уехал обедать.
Мой попутчик, старший сержант Костюченко, ни за что ни про что отсидел на строгом аресте десять суток и вышел с гауптвахты заметно похудевшим. Я до сих пор не забыл чувства своей вины перед ним. Но, идя в комендатуру, я надеялся, что капитан отпустит его без наказания. Не отпустил, злодей. До сих пор я помню эту обидную историю и до сих пор не могу понять, почему в том человеке оказалось столько злобы и ненависти. Не наказание меня обидело, а именно эта дикая злоба. Такой капитан на фронте не пережил бы первой атаки. Но возмездие все же дважды настигало его и в прославленных реутовских лагерях – оно и не могло его не настигнуть. Комендант Кубарев в своем рвении и неукротимой злобе к солдатам буквально охотился за нарушителями порядка. Он устраивал засады в офицерском городке, куда часто наведывались бывалые солдаты к скучающим одиноким женам и вдовам офицеров. Прятался в кустах у колючей проволоки, через которую пробирались в лагерь те же бывалые солдаты-самовольщики, возвращающиеся ночью из вдовствующей деревни Горенки, растянувшейся слева от шоссе Энтузиастов перед городом Балашиха. Ловил капитан Кубарев нарушителей со страстью охотника и лично препровождал их на гауптвахту. Но дважды он попал в засаду сам. Сначала его накрыли плащ-палаткой во вдовьем бараке и прилично намяли ему бока. Недели две он не появлялся на службе. А однажды темной осенней ночью его перехватили на плацу, возвращающегося с охоты с пойманными нарушителями. В то время он уже был майором. После этой встречи комендант уже не появлялся в комендатуре. Видимо, все-таки достало вышестоящему командованию ума, чтобы убрать этого садиста от греха подальше.
Однажды уже после демобилизации я встретил в центре Москвы плюгавого бывшего майора Кубарева. Узнал я его по злым глазам, но в разговор с ним не вступил – прошел мимо. Надо сказать, что в своем служебном рвении и в жестокости обращения с солдатами комендант лагеря в Реутово был в нашей славной дивизии не одинок. Не все, конечно, были такими откровенными садистами, но очень многие офицеры жалости к солдатам не обнаруживали. Однажды, например, старший лейтенант Вольгушев, командир пулеметной роты, будучи дежурным по полку, организовал охоту на меня. Я тоже имел тогда грех сходить в самоволку. Каким-то образом дежурный узнал, что я должен был появиться на территории полка через дыру в заборе.