Мы почесали свои потылицы и сказали важно своему командиру: «M-да! Тут придется стены купоросить!» Чище от этой незнакомой технологической операции стены не стали. Но мы скоро закатали их обрамленное филенкой зеркало мочалкой с разными цветами красок: синей, бордовой, желтой и зеленой, и комната превратилась в фантастически сладострастный будуар. Пришел ротный. Посмотрел. Подумал. И спрашивает: «А ничего нельзя сделать на потолке?» Я опять почесал потылицу, подумал и говорю: «А почему нельзя? Мы вам на потолке ромб нарисуем». И нарисовали. Отбили шнурочком линии для филенки ромбом. А его внутренность закрасили все той же разноцветной мочалочной накаткой. Молодая жена ротного была довольна. А он сам теперь полностью уверовал в наши возможности, поручал нам иногда и другие дела. Платой за нашу солдатскую предприимчивость было его доверие, благосклонность и щедрость на увольнительные записки по субботним и воскресным дням. Случалось, что ротный отпускал нас домой на сутки. Лучшего поощрения нельзя было ожидать. Но скоро старшего лейтенанта Маркина откомандировали из полка к новому месту службы. С тех пор малярными делами мне заниматься не приходилось. У дивизии имени Дзержинского скоро началась новая походная и боевая служба. Она потребовала других солдатских качеств. Пришла пора вернуться к боевой жизни.
Наряду с другими частями и соединениями внутренних войск дивизии имени Ф. Э. Дзержинского предстояло участвовать в выполнении решений ЦК ВКП(б) и Советского правительства по выселению некоторых народов страны, обвиненных в пособничестве фашистской Германии и измене своей Родине – Союзу Советских Социалистических республик. А по окончании Великой Отечественной войны она принимала участие в операциях по борьбе с политическим бандитизмом в Западной Украине и Прибалтике.
Я употребляю здесь определения и квалификации поведения репрессированных народов, какими они были объявлены всем участникам предпринятых операций – солдатам и офицерам. При этом тогда же до всех них была доведена соответствующая информация о конкретных фактах предательства и измены Родине, совершаемых этими народами в годы войны в массовых размерах. Мое восприятие этой информации не было однозначным. У меня и у моих товарищей возникали, конечно, вопросы и сомнения, на которые наши политработники не давали исчерпывающих объяснений. Прежде всего, суровые решения нашего Советского правительства и ЦК ВКП(б) не увязывались не только в сознании солдат, но и офицеров, и в том числе наших политработников, с усвоенными в процессе воспитания послереволюционных поколений советских граждан принципами интернационализма и нерушимой дружбы всех народов СССР. Эти принципы были национальной политикой Советского государства, главным идейным убеждением, сплотившим наши народы накануне тяжкого испытания прочности Советского государства в тяжелые годы войны. И вдруг государство приняло решение о наказании целых народов за якобы предательство в пользу врага. Решение это еще и было принято после того, как враг был изгнан с территории их проживания и не был уже опасен или, по крайней мере, не был так опасен в столь сложном этническом регионе, каким оказался Северный Кавказ. И все же признаюсь, что мои и моих товарищей сомнения не приводили нас к несогласию или протесту против предпринятых суровых мер наказания обвиненных в измене народов. Солдаты и офицеры, оборонявшие летом и осенью 1942 года Кавказ, стоявшие насмерть на его горных перевалах, не могли ни тогда, ни сейчас забыть выстрелов в спину, боев с бандитскими формированиями в ущельях и на склонах горной Чечни, Ингушетии, Балкарии и Карачаево-Черкесии. Про Крым я скажу потом. Помню я до сих пор и могилы, в которые мы закапывали погибших от рук национал-бандитов товарищей. Были такие могилы и в городе Грозном. Целы ли они сейчас?
И все же! И все же! И все же! А надо ли было так сурово поступать тогда, чтобы не породить таких непредвиденных последствий, разразившихся на Северном Кавказе и в других республиках на восьмом десятке истории Советского социалистического государства?
Как бы там ни было, решения были полвека назад приняты. Судьбой и приказом мне и моим однополчанам-фронтовикам пришлось участвовать в их исполнении.
Прослужив в ОМСДОНе почти год, мы уже отвыкли от неумолимой риторики боевых приказов. Все они в нашей повседневной казарменной жизни воспринимались в меру их условности и учебно-воспитательного характера. И вдруг все пришло в предпоходное движение. Приказано было выдать всем бойцам и командирам всех мотострелковых полков (кроме третьего, несущего охрану госучреждений) боевой комплект снаряжения и приготовиться к боевому маршу. Очень скоро раздалась забытая было команда: «По вагонам!»