Признаюсь, для меня эти сведения были неожиданными. Со школьных уроков по истории и из пушкинских стихов у меня сложились в детстве иные представления о бедном и угнетенном степном народе – «друге степей калмыке», которому на помощь в конце концов пришла Советская власть. Мне очень хорошо было известно имя Оки Ивановича Городовикова, боевого соратника Семена Михайловича Буденного, героя Гражданской войны. Я неоднократно встречал этого маленького и уже пожилого кавалерийского генерала Красной Армии на улице в районе Старого Арбата, на торжественных встречах с пионерами в Колонном зале, на фотографиях и в кино. Я с интересом и уважением к этому человеку следил за его боевыми подвигами в начавшейся Отечественной войне. С этим именем у меня было связано и представление обо всем калмыцком народе. И вдруг обнаружилось совсем другое! Наши политруки представили нам историю калмыцкого народа в совершенно ином свете. Им невозможно было не поверить, так как они ссылались в своей информации на якобы неопровержимые документальные подтверждения массовой измены и злодеяний на территории Калмыкии со стороны ее народа. Сообщения об этих фактах накладывались у меня на многое, самим виденное в поведении чеченцев и ингушей в 1942 году во время военных действий на Северном Кавказе. То, что я видел сам, было очень похоже на то, о чем рассказывали политруки про калмыков. – «Друг степей калмык» предстал теперь в моем сознании в ином образе. Непоколебимой, однако, оставалась во мне вера в народного героя, командарма Оку Ивановича Городовикова. Я твердо был убежден, что этот человек не мог изменить своей жизни, своей преданности Советской власти.
Мы привыкли верить нашим комиссарам и политрукам. Их политработа воздействовала на наше гражданское, политическое и идеологическое сознание. Они доказали нам, что решения партии и правительства по отношению к народу-изменнику было суровым, но справедливым. Но, как восклицал поэт, и все же, и все же, и все же! Но все же я не находил ответа на вопрос: «А как же быть с нашими принципами пролетарского интернационализма?» А как же такая мера согласуется с принципами национальной политики Советской власти и нерушимой дружбы народов? Я долго размышлял над этими вопросами, но согласовать действия, предпринятые в 1943 и 1944 годах, с усвоенными из уроков истории в советской школе принципами не мог. В этом мне не помогли разобраться даже мои учителя в Московском государственном университете, когда я, став студентом, обратился к ним со своими сомнениями. Помню, что Наум Васильевич Савинченко, профессор и заведующий кафедрой истории КПСС, только успокоил мою и свою совесть ссылкой на ленинский тезис о том, что только идея диктатуры пролетариата имеет абсолютное значение в борьбе за революционное социалистическое преобразование общества. А все остальное, что ей противоречит, должно быть решительно преодолено, отброшено, в том числе и национальный вопрос, если он вступает в противоречие с основной идеей революции. И еще мой учитель объяснил тогда, что не всякое национальное движение в истории было прогрессивно. Я принял его объяснение. Но все же, все же, все же! Я видел в лицах репрессированный народ в момент его жестокого наказания и это не могу забыть.
Операция по выселению калмыков началась в канун Старого Нового 1944 года – двенадцатого или тринадцатого января. Утром этого дня всему калмыцкому народу был объявлен официальный текст Указа Президиума Верховного Совета СССР.