«Студебеккер» снова могуче заурчал двигателем, тронулся с места и исчез за поворотом на погрузочную станцию, а за ним стали прибывать все новые и новые американские грузовики, полученные от союзников для нужд войны, все с тем же живым, обреченным на суровое наказание человеческим грузом. Скоро меня подменили на моем морозном и ветреном посту, и я вошел погреться в помещение поселкового Совета. А там уже собралось много калмыцких семей, проживавших постоянно в самом поселке Кануково. Им тоже предстояла та же дальняя и проклятая дорога. Здесь уже овчиной не пахло. Это была обычная цивилизованная публика, состоящая из всех сословий поселка, районного центра Калмыцкой автономной Республики, соседствующего непосредственно с историческим, культурным, экономическим и политическим центром России – городом Астраханью. Но и эта цивилизованная публика, среди которых были учителя, врачи, агрономы, ветеринары, служащие и даже руководители района, тоже, как и та, в овчинных тулупах, не понимала, что с ними происходит, за какие тяжкие грехи их привели сюда, как арестантов, под конвоем. Как сейчас помню одну женщину средних лет с дочерью-подростком. Они сидели, обнявшись, на своих скромных узелках. На кофте матери я заметил депутатский знак. Не разобрал, какого Верховного Совета она была депутатом. Но помню, что она громко и убежденно успокаивала всех. «Советская власть разберется, – говорила она, – кто виноват, а кто не виновен. Советская власть не даст пропасть невиновным. Не может быть так, чтобы невиновные страдали. Но пусть виновные будут наказаны строгим судом». Все слушали ее и надеялись, и согласно кивали головами. Вдруг снова открылась дверь, и с улицы под конвоем привели офицера-калмыка в звании капитана. С ним тоже была небольшая семья – жена и двое детей. Оказалось, что капитан-фронтовик после ранения и излечения в госпитале получил отпуск для поправки здоровья. Отпуск уже близился к концу, и ему предстояло возвращение на фронт. Ранение у него было уже второе, а участие в войне было отмечено орденом Красной Звезды. Услышав эту историю из уст подавленного, растерянного и тоже ничего не понимающего капитана, я стал успокаивать его теми же словами, которые только что услышал здесь же от репрессированной учительницы-депутата. Капитан кивал мне, будто соглашался. Но разве могли мои слова успокоить его обиженное сердце? Скоро раздалась команда суровых конвойных. Все засуетились, разбирая свои узелки. Я заметил, что, в отличие от степных жителей, эти цивилизованные горожане не использовали своего права на 100-килограммовый багаж. Их узелки не тянули и на половину. Скоро зал заседаний поселкового Совета райцентра Кануково опустел. А по новому железнодорожному мосту в Заволжье отправился первый эшелон со спецпереселенцами.
Вот и все, что видел и что запомнил я о том дне, накануне Старого Нового 1944 года в Калмыцком райцентре Кануково.
Не могу сказать, что тогда или теперь увиденное, удивившее меня суровостью предпринятой меры, поколебало бы мою веру в Советскую власть. Я верил, что она знает больше меня, и потому так решительно и сурово наказала провинившийся народ. Я и для себя тогда не исключал такого же наказания, если бы «невольно или по злому умыслу» нарушил бы клятву, данную народу, государству и Советской власти. Но все же, но все же, но все же! Я до сих пор помню и тех детишек в бараньих тулупчиках, и женщину-депутата с дочкой, и капитана-фронтовика, и чувства вины перед ними преодолеть не могу.
После того как эшелоны со спецпереселенцами-калмыками проследовали на восток, наш полк недели две оставался в курортном поселке-грязелечебнице Тинаки. Раза два за это время сходили мы в недалекое Трусово в баню. Дни проходили в какой-то неопределенности. Командиры наши ждали нового приказа, а политработники продолжали вести занятия по изучению приказов Верховного Главнокомандующего. По утрам, согласно распорядку дня, мы продолжали разучивать новый гимн Советского Союза под аккомпанемент трубача Обрядина из нашего полкового оркестра. Выучив слова и запомнив мелодию, мы теперь стали петь его после вечерней поверки, перед отбоем: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь».
Слова же «Интернационала», выученные не одним поколением советских людей на школьных скамьях, с тех пор стали забываться, хотя он еще оставался гимном коммунистов. Поэтому через некоторое время, в хрущевские годы, коммунисты на своих собраниях и съездах стали петь или слушать его слова с мощной фонограммы в исполнении хора Краснознаменного ансамбля Советской Армии. А многие из них, даже члены Политбюро, забыв слова, стали делать вид, что поют, шевеля безмолвно губами и выражая таким способом свою преданность идеям коммунистической интернациональной солидарности. Впрочем, в новом государственном гимне сохранялась еще клятва верности делу коммунистической парии и и социалистическому Отечеству: