Операция по выселению татар получила продолжение на второй и третий день. На путях между Саками и Евпаторией еще остались стоять свободные вагоны. В них мы сначала погрузили цыган. Все мы были удивлены этому, так как знали, что немцы эту бродячую нацию подвергали жестокому геноциду, так же, как и евреев. Оказалось, что выселили их по тому же Указу, что и татар. В Крыму всегда жило много цыган. Значительная их часть здесь вела оседлый образ жизни, расселившись на окраинах крымских городов и селений. Целая слобода таких переселенцев жила и в Евпатории. Чтобы спастись от жестоких репрессий во время фашистской оккупации, они ухитрились изменить в паспорте свою национальность на татарскую. И вот теперь перед руководством встал вопрос, как быть с этими цыганскими татарами. Размышляло руководство сутки, а утром пришел приказ грузить их в эшелоны. Так цыгане покатили вслед за татарами из Крыма. Помню, как вдруг из дверей вагона тронувшегося эшелона зазвучала знакомая мелодия: «Раскинулось море широко». Это молодой цыган, жалобно выводя ее на трубе, прощался с Черным морем. Труба плакала, ее плач долго слышался на берегу. А море в тот день было синим-синим и спокойным, словно специально давало возможность изгнанникам полюбоваться его красотой.
На третий день выселяли «шоколадниц». Вечером второго дня операции их всех собрали во дворе городской милиции. Там же, между прочим, в годы оккупации находилось гестапо. Здесь тоже было много удивительного и непонятного. Во дворе собрались женщины разных возрастов и внешнего вида. Одни из них были очень привлекательными, и можно было допустить, что не случайно привлекли внимание голодавших по женскому телу немецких солдат и офицеров. Именно такую даму пришлось мне конвоировать на милицейский двор. О ее поведении, потерянных чести и достоинстве советской женщины свидетельствовали обнаруженные во время обыска фотографии. Замечу, не окажись подобных доказательств, ей и любой другой женщине, подозреваемой в сожительстве с немцами, подобное обвинение предъявлено не было бы. Наша клиентка накануне войны закончила четвертый курс Харьковского медицинского института. Спасаясь от бомбежек и угрозы немецкой оккупации, она в первые дни войны уехала к своим родителям, домой, в Евпаторию. От жестокой судьбы убежать ей, однако, не пришлось. Не помню, кем были ее родители, но добротный дом и приличную обстановку в его комнатах я тогда заметил. В этом доме на постое, поэтому не случайно, оказались немецкие офицеры. А хозяйская дочь очень быстро уступила себя постояльцам. Оказалось, что за год до освобождения Евпатории Советской Армией здесь квартировал немецкий обер-лейтенант из гестапо. А когда мы в ночи постучались в ее дом с нашим оперуполномоченным, то увидели там уже нашего советского постояльца-подполковника из какой-то армейской части. Он был очень раздражен нашим появлением и потребовал объяснений, а получив их, стушевался. Мы начали обыск. Нашли мы пустяки, но они компрометировали моральный облик хозяйки. Из шкафа наш оперативник достал иллюстрированный журнал «В застенках ОГПУ» и альбом с фотографиями, зафиксировавшими моменты любви нашей бывшей студентки и обер-лейтенанта гестапо в разных видах и разными способами. Нам, солдатам, неведомы были тогда законные нормы права. Да я и сейчас не могу ответить, подсудно ли было личное поведение девушки в оккупированном немцами городе, если кроме интимных сцен любви с фашистом не было других с ее стороны проступков. Однако и я, и мои товарищи испытывали тогда чувство откровенного презрения к ней, как потерявшей чувство гражданского достоинства и женского стыда. Мы повели ее на сборный пункт, а по дороге в чулане еще и обнаружили немецкие плетеные бахилы, в которых ее постоялец спасался от российского зимнего холода. Так, с этими огромными бахилами мы и привели ее на милицейский двор. В доме по другому адресу нас встретила тоже молодая и красивая женщина, которая без нашего обыска созналась в сожительстве с немцами. Но объяснила она свой поступок тем, что у нее не было другого выхода, чтобы спасти от бесчестия свою младшую сестру. Мы не могли не пожалеть ее, но наш оперуполномоченный был непреклонен. По дороге несчастная все просила Бога и честных людей не оставить в беде ее сироту-сестру. На дворе уже было полно народу. Среди молодых женщин мы увидели совсем немолодых, некрасивых и даже просто старых. Я до сих пор не могу представить, какие причины и поводы дали основания определить их причастность к аморальным «шоколадницам».
На следующее утро они были погружены в вагоны. Далеко ли их повезли, осталось неизвестным. Кстати, на милицейском дворе я искал и мою знакомую партнершу по танцам. Искал внимательно и упорно. И не нашедши, очень обрадовался. Однако я не нашел ее и в городе, и в ее собственном доме.
Возложенная на нас грязная работа на детском курорте Евпатория была выполнена. И очень скоро мы снова были на колесах.