После Скуратово эшелон без остановки проследовал мимо знакомых мне станций Выползово и Чернь. С сожалением думалось, что он не остановится и в Бастыеве. Оставалось надеяться, что уж во Мценске-то он все-таки хотя бы притормозит. Но вдруг я заметил, что после поста Кукуевка наш эшелон стал замедлять свое движение. Я выглянул в открытую дверь вагона и увидел, что мы подъезжаем и, наконец, останавливаемся нашим вагоном прямо против маленького домика над железной дорогой. Я быстро выскочил из вагона, взбежал по ступенькам знакомой лестницы к этому домику и под его дверью прочитал название станции моего детства. Наверное, время подошло к одиннадцати часам. Убогое окно убого домика, наспех, наверное, слепленного на месте довоенного станционного здания, светилось тусклым светом керосинового фонаря. Никого около станции не было. Я нащупал дверь, вошел внутрь домика и увидел там дремавшую или вовсе спавшую старую женщину. Я разбудил ее и спросил, не знает ли она что-нибудь о деревне Левыкино. Женщина что-то бессвязно проговорила. Я понял, что она не местная и попала сюда каким-то случаем. Дежурный по станции, которого я тоже разбудил, ничего не мог сказать мне в ответ на мой вопрос. Вышел я из домика, спустился к эшелону, прошел вдоль него до паровоза и увидел сбоку пути маленький кирпичный домик, который только один сохранился целым от войны. Это была станционная баня. Стало все-таки как-то немножко легче от мрачных мыслей о погибшей жизни. Загудел паровоз. Уже на ходу я вспрыгнул в свой вагон. А через полчаса эшелон остановился опять нашим вагоном против уцелевшего станционного здания с уцелевшим на трафарете названием «Мценск». Стояли мы здесь полчаса. Этого времени хватило, чтобы у встретившегося на платформе железнодорожника спросить, не знал ли он моего родного дядю Василия Ильича Ушакова, который до войны работал на этой станции. Времени остановки хватило, чтобы услышать от него рассказ о том, что дядю вместе с его внучкой немцы застрелили из пулемета около его дома, что вдова его со второй внучкой живет где-то поблизости в землянке. И еще я успел, вернувшись в вагон, с друзьями встретить Новый 1945 год и помянуть моего дядю и внучатую племянницу. Эшелон поехал дальше, и я проснулся только в Курске. От Курска эшелон изменил направление своего движения на город Льгов. Днем мы проехали Прохоровну, историческое Прохоровское поле, сохранившее еще тогда свежими следы знаменитого танкового сражения. А дальше дорога повела нас на Киев, а за ним на Винницу, Житомир, Жмеринку. А мы все еще не знали, куда же мы едем теперь дальше.
О том, что в этот раз полки нашей дивизии должны были пересечь советско-румынскую границу, мы узнали только тогда, когда эшелоны наши прошли город Черновцы (тогда мы называли его Черновицами) и встретились там с передвижными госпиталями из Румынии. Раненые бойцы из этих госпиталей рассказали нам о тяжелых боях под Будапештом и в районе озера Балатон. На какое-то время мы поверили в предположение, что теперь именно туда мы и едем. После Черновцов ночью мы долго стояли на незнакомой станции Унгены. Потом наш эшелон медленно проехал по мосту через реку Серет, и той же ночью я и мои товарищи впервые оказались за границей, на станции Вадул-Серет. С тех пор долго, заполняя всевозможные анкеты, на вопрос, был ли я заграницей, я старательно выводил: «Был в январе – марте 1945 года в Румынии в составе воинской части № 3161». При этом я испытывал чувство удовлетворенности тем, что и я сподобился побывать за рубежом и повидать иную жизнь.