Вскоре после нашего прибытия в Бухарест была проведена операция по интернированию граждан немецкой национальности, подданных германского фашистского рейха, по разным причинам проживавшим в Румынии. Все здесь было сделано по знакомому нам сценарию. Сначала был выявлен состав спецконтингента, подлежащий интернированию, по месту жительства и по характеру деятельности, граждан вражеского государства. Работа эта велась совместно с румынской жандармерией и местными органами власти. Одновременно с этим выявлялось советское имущество, вывезенное немецкими и румынскими оккупантами из Советского Союза, с целью его возвращения. Между прочим, тогда мы узнали, что румынами из Одессы была вывезена уникальная сцена из оперного театра. Мы никак не могли понять, как и зачем надо было это делать и как вообще можно было вывезти театральную сцену. Нам объяснили, что сцена Одесского театра оперы и балета, оказывается, была знаменита уникальным механическим оборудованием, поворотными и подъемными механизмами. И все равно невозможно нам было оценить этот циничный, варварский поступок. Румыны попросту украли из Одессы священное место знаменитого театра – сцену. Не случайно в наших солдатских глазах и памяти утвердилась за ними репутация бессовестных воришек. В одной Примарии – бухарестском пригороде – в день проведения операции по интернированию германских граждан я видел женщин, которые возвращали коров, угнанных с территории Украины и Молдавии. Наверное, среди них были матери, жены и сестры тех румынских солдат, руками которых наши буренушки были отняты у украинских и молдавских детей. Я не вытерпел и сказал им об этом. Я спросил их, а не стыдно ли было им принимать такие подарки. Ответа, конечно, я не получил. Бойкие румынские бабенки сделали вид, что не поняли моего вопроса.
Интернированные немецкие граждане были собраны с помощью румынской жандармерии и отправлены на погрузку в эшелоны. Всех их волновал страх перед сибирскими морозами. Все они почему-то решили, что их непременно отправят в Сибирь. Но мы их успокаивали тем, что поедут они не в Сибирь, а в Донбасс восстанавливать там разрушенные фашистскими оккупантами шахты, заводы, школы и больницы. Мы уверяли их в том, что там им не будет холодно. Жалости у нас к ним не было. Мы знали, как поступали оккупанты в отношении населения наших оккупированных территорий. Кто-то же должен был ответить за массовые злодеяния фашистских солдат. Но все же от человеческого сочувствия мы не могли избавиться. Невозможно было не сочувствовать ни молодым, ни пожилым людям, обреченным на тяжелую участь заложников расплаты за злодеяния, которые они лично не совершали. Я помню, что искренне сочувствовал и успокаивал двух молодых женщин. Я уверял их, что в Донбассе они будут работать, что их устроят в теплые жилища, будут обеспечивать едой. Как мог, я говорил им по-немецки. Они кивали благодарно в ответ. Я им сочувствовал, зная, что в разрушенном Донбассе этих женщин ждет нелегкая судьба.
Интернированные германские граждане были отправлены в Донбасс, а может быть, в Кривбас, а может быть, и в Сталинград или еще в какой-нибудь другой разрушенный фашистами район, а мы в Бухаресте продолжали охранять штаб генерал-лейтенанта Сладкевича. Чем в это время был озабочен и занят наш генерал, нам было неведомо. В свободное от службы время мы продолжали знакомиться с Бухарестом, Нам стало тогда известно, что кто-то где-то когда-то назвал этот город маленьким Парижем. Город был действительно красив. Но можно ли было его сравнивать с Парижем, я не знал. Тогда я не бывал еще во Франции и даже не мог себе представить, что когда-нибудь смогу увидеть Собор Парижской Богоматери или Лувр. Тогда мы еще не видели кинофильмов про Париж и он представлялся нам по произведениям Александра Дюма.
И все-таки много лет спустя в Париже побывать мне посчастливилось, и даже не один раз. Я исходил его пешком вдоль Сены по его главным улицам и бульварам. Я побывал и на Монпарнасе, поднимался на крышу Собора Парижской Богоматери, был в Лувре, ходил по Тюильри, по улице Виктора Гюго, Елисейским полям и Булонскому лесу и теперь могу сказать, что Бухарест не похож ни на маленький и вовсе ни на какой Париж. Мы тогда ему дали свою оценку словами известной у нас песни:
Впечатлений о жизни невиданного доселе европейского города, однако, было много. С тех пор запомнились мне и площадь Виктории, и Триумфальная арка, и улица Виктории, и огромный кинотеатр на ней под названиями «Аро», и Гривица, и Северный вокзал, и парковый район Банясы, и кварталы прекрасных особняков, в которых жили самые зажиточные люди города. Иногда мы встречались на улицах с нашими соотечественниками, заброшенными сюда судьбой со времен Гражданской войны. Нежданно-негаданно довелось видеть и Петра Лещенко.