Когда мой товарищ в антракте провел меня за кулисы, я увидел среди окруживших его артистов-солдат человека, которого никогда бы не представил в таком виде. Он был уже давно не молод. Ни во взгляде его печальных глаз, ни в фигуре, ни в голосе не было никаких и следов бесшабашной, молодецкой лихости. Осталась только тоска и печаль на лице. Мне стало его жаль. Когда я подошел к окружившей его толпе ансамблистов, то услышал рассказ о том, что он, как и многие другие пожелавшие белоэмигранты, получил советское гражданство, паспорт и надеется в скором времени возвратиться в Советский Союз. А совсем недавно из рассказа его здравствующей супруги, выступавшей по телевидению, я узнал, что вернуться на Родину Петру Лещенко пришлось в заквагоне. Так ли это было, не знаю. Не знаю я и того, чего было больше в жизни и поступках этого человека – непреднамеренных заблуждений в понимании патриотизма или осознанного неприятия политического строя Советской России, добрых чувств к своему народу или обычной ностальгии, естественной тоски по родной земле в многолетнем изгнании и скитаниях по миру. Этих вопросов я ему тогда, в кинотеатре «Аро», не задавал. Я смотрел тогда на него и по-человечески жалел как старого, осиротевшего, бездомного человека.
Помню, что в воображении своем я сравнивал Петра Лещенко с другим одесситом – Леонидом Утесовым, которому народной любви досталось больше.
Столица королевской Румынии жила удивлявшей нас мирной жизнью, несмотря на то что фронт освободительной войны грохотал разрывами снарядов, мин и бомб в окрестностях Будапешта, на берегах красивейшего озера Балатон и в горах Трансильвании. А в Бухаресте уже была отменена светомаскировка. По вечерам его улицы светились витринами магазинов, кафе и ресторанов, в которых собиралась состоятельная публика. В наших глазах эта публика – лысые и с напомаженными проборами мужчины в темных костюмах, в белых сорочках при галстуках и, как нам казалось, шикарно разодетые дамы в горжетках олицетворяли ту самую буржуазию, которую в нашей стране давно уже смела наша Октябрьская революция. Мы ходили по улицам, с любопытством смотрели на эксплуататорский класс через витрины и окна ресторанов и удивлялись наивно тому, что румынские рабочие и крестьяне до сих пор терпят его гнет и не возмущаются его благополучным видом. А вечерняя толпа простых обывателей у этих окон не задерживалась, спеша по домам с работы со своими заботами и проблемами.
Страной в это время правил король Михай – молодой красивый парень в чине генерала то ли бригады, то ли дивизии. Ему в 1945 году было, кажется, только 25 лет.
Своими советами ему помогала его английского происхождения мама Елена. Их королевские величества не вызывали никаких раздражений у народа. От их имени страной правили министры правительства. А порядок в стране обеспечивала жандармерия. Через некоторое время даже нас перестало раздражать слово «жандарм». Мы быстро научились воспринимать этих стражей порядка как обычных наших милиционеров. А один из моих товарищей даже успел закрутить роман с молодой, скучающей целыми днями женой какого-то жандармского чина, жившего напротив нашего особняка. По утрам этот чин куда-то уезжал и поздно возвращался. А наш помкомвзвода, очень быстро усвоивший несколько румынских слов, начинал свои воздействия на скучающую молодую женщину обычными молодецкими солдатскими способами. Очень быстро он проник внутрь дома и вскоре добился полной взаимности. Мы были довольны подвигом нашего командира, сумевшего постоять за народ в мирной борьбе с антинародной жандармерией.
Словом, город Бухарест и вся страна Румыния жили тогда своей обычной жизнью. Еще не ликвидированы были тогда службы тайной полиции – Сигуранцы – и не закрыты бардаки на улице Дудешти. Мы, солдаты, не замечали, чтобы наше военное командование как-то заметно вмешивалось в мирную жизнь города. В свободное от службы время мы бродили по городу, смотрели на все с любопытством, иногда даже заходили в какой-нибудь простенький ресторанчик. Как правило, нас угощали здесь цуйкой. Мы принимали угощение «За здоровье короля Михая», и денег с нас за это не спрашивали.
Но мы все-таки не могли не проявить иногда своей солидарности с братьями или сестрами по классу в случаях, когда оказывались свидетелями какой-либо несправедливости по отношению к ним.