От нашего 2-го мотострелкового в парадный расчет были включены два батальона. Я к тому времени из роты автоматчиков был переведен во второй батальон. В составе его пятой роты были по приказу заместителя командира полка по политчасти в один взвод собраны все наши полковые таланты художественной самодеятельности. В масштабах нашей части все мы были уже знамениты уменьем петь, плясать, играть на разных инструментах, декламировать стихи и читать монологи, но принадлежность наша к солдатскому искусству ни в коей мере не была отделима от несения службы, от боевой учебы и выполнения боевых задач. Так что весь состав нашего музыкально-танцевального взвода оказался в составе парадного расчета батальона. Разница в росте, однако, развела нас по разным шеренгам парадного строя. Я оказался во второй шеренге, и мне пришлось на тренировках сменить красавицу – самозарядную винтовку Токарева на ручной пулемет системы Дегтярева. Во второй шеренге по расчету шли пулеметчики. Так мне выпала удача оттренировать свои мышцы с помощью РПД, значительно более тяжелого, чем винтовка. Во время прохождения торжественным маршем по Красной площади мы должны были брать это оружие приемом «на руку». А с ручником это доставалось с заметно большим трудом и усилием, чем с винтовкой. Но за месяц тренировок мышцы мои подкачались, и я прочно обосновался на все последующие парады во второй шеренге. Весь апрель три двухбатальонных полка нашей дивизии ежедневно с утра и до обеда под звуки оркестра или под барабанный бой ногами своими плотно утрамбовывали асфальт нашего дивизионного Лефортовского плаца. Руководил тренировками лично сам командир дивизии генерал-майор Иван Иванович Пияшев. Не знаю, в какой тогда класс ходила его дочь Лариса Ивановна Пияшева, будущий доктор экономических наук и автор проектов замены социалистической системы экономики «свободными» рыночными отношениями, но папа ее, наш бравый генерал, герой обороны Тулы, выдержал тогда и экзамен на звание «Академика строевых наук». Доктором этих наук был наш комполка полковник Шевцов. Утром генерал поднимался на специально построенную для него на плацу трибуну и не спускался с нее до тех пор, пока каждая шеренга, каждый батальон, каждый полк не выдерживал его экзамена на равнение, ширину и четкость шага и исполнение приемов «на руку» и «на плечо». Он видел все погрешности солдат и офицеров и реагировал на них моментально, не ограничивая себя в использовании возможностей нашего великого и могучего русского языка. Однажды ему на прицел попался мой друг Илья Шенгелая. Он был невелик ростом и попал в предпоследнюю шеренгу. А не повезло ему оттого, что телосложение его было необычным. Он был коротконог, но с очень атлетическим торсом, с широко развернутыми плечами. И вот его-то и высмотрел меткий глаз генерала. Держа руку «под козырек», он отсчитал место ефрейтора Ильи Шенгелая в шеренге и взвился на высокой крикливой ноте: «Пятый! Пятый! Ты что…твою мать, козырем идешь?» Удивительно точно определил наш академик строевых наук вид старательно марширующего ефрейтора. Он действительно вышагивал козырем, на коротких ножках и выкатив свою грудь вперед с гордо поднятой кавказской головой. На следующем прохождении все повторилось с еще большим генеральским раздражением. Было сделано замечание и командиру батальона. Тот оказался в затруднительном положении. Заменить ефрейтора было некем, и он поменял его местами в той же шеренге, надеясь, что генерал не успеет увидеть его хитрости. Но когда шеренга снова поравнялась с трибуной, генерал взвился еще пуще прежнего. Отсчитав также рукой из-под козырька Илюху на десятом месте, он буквально в ярости запел: «Комбат, ты что…твою мать, меня за дурака считаешь?» Перед генералом на трибуне был установлен микрофон. Его. команды и реплики разносили по всему Лефортовскому валу и Красноказарменной улице мощные раструбы громкоговорителей. Долго потом ходила по Лефортовской округе молва, что якобы теперь стало принято по радио ругаться матерными словами. Рассказывали, что случайные старушки, проходя в тот день мимо плаца в направлении к церкви и услышав по радио выразительную речь нашего генерала, испуганно осеняли себя крестным знамением. Тогда, конечно, это не могло их не удивить, не испугать и не заставить защититься православным знамением. А спустя 50 лет после нашей трудной Победы, в нашей новой свободной России матерщина звучит со сцен театров, в монологах демократических сатириков, с экранов телевизоров, из радиоприемников, из уст не только мужчин, но и респектабельных театральных матрон и девиц, со страниц нашей периодической прессы. И хотя наши нынешние руководители и представители передовой демократической интеллигенции стали постоянными участниками богослужений и торжественных литургий, хотя они научились осенять себя крестным знамением и воздевать очи к небесам, внедрившаяся в нашу культуру матерщина не вызывает их раздражения и какого-то активного противодействия. Более того, уверенно, в связи с ее распространением и в быту, и в культурном общении, зазвучал тезис о якобы происходящей демократизации русского языка. То, что везде и всегда считалось нецензурщиной и похабщиной, стало неотъемлемой частью современной языковой стихии, без которой будто бы беднеет русская речь. Генерал наш матерщинничал. Он имел невысокое образование, словарный запас его был невелик, и с подчиненными, страдавшими тем же недостатком, ему легче было объясняться и быть понятым с помощью подобных посылок. Командовать и заставить наш генерал умел. В течение месяца он привел в должный порядок весь парадный расчет дивизии и гордо прошагал с ним 1 мая 1945 года по Красной площади, мимо Мавзолея Ленина, на котором тогда стоял сам товарищ Сталин. Наша дивизия прошла под аплодисменты присутствующих на трибунах гостей. Строй батальонных коробок был идеальным, а шаг четким и звучным, хотя тогда еще не использовались в массовом порядке подковки солдатских сапог. Все еще было у нас впереди. Еще несколько раз до конца своей службы довелось мне чеканным шагом пройти по брусчатке Красной площади.