Запомнился такой случай. Возвращались мы с прогулки по городу, и в каком-то из переулков неподалеку от Площади Победы (Piata Victoria) к нам обратилась взволнованная женщина, которую мы никак не могли сразу понять. Говорила она по-румынски, жестикулируя руками. Лицо ее было возбуждено какой-то обидой, а на глазах видны были слезы. Женщина была бедно одетая. Она все говорила, говорила, показывая рукой в сторону хлебной лавки, а мы ничего не могли понять. Но тут проходивший мимо мужчина остановился и объяснил нам по-русски причину ее волнения и суть просьбы. Оказалось, что хозяин или продавец из хлебной лавки неправильно дал ей сдачу, обсчитав на несколько сот лей. Поняв наконец, что произошла несправедливость в отношении бедной женщины, мы вместе с ней решительно вошли в лавку и направились прямо к продавцу. И тот быстро вернул обиженной деньги. Инцидент был исчерпан. Мы были очень тогда довольны собой, напугав лавочника и оказав помощь бедному человеку.
Мы, конечно, ни в коей мере не считали тогда, что наша солидарность с трудящимися и бедными людьми могла быть истолкована как вмешательство во внутреннюю жизнь суверенного государства, ставшего теперь нашим союзником. Тонкости дипломатии нам были неизвестны. А в собственных чувствах солидарности с простыми тружениками этого государства мы себе отказать не могли. Но много лет спустя мне, однако, пришлось вспомнить случай в бухарестской булочной как признание факта своих неправомерных действий на территории только что освобожденной от немецких фашистов Румынии.
В январе 1980 года я возвращался из Братиславы после открытия там выставки Государственного Исторического музея «Русское резное и расписное дерево». Моими попутчиками в самолете Ту-134 рейса из Бухареста в Москву оказались румынские представители какого-то внешнеторгового ведомства. Они летели на переговоры в Москву. Их было трое. Все они говорили по-русски. Да еще и оказалось, что один из них учился на экономическом факультете МГУ несколькими годами позже меня, и у нас оказались общие знакомые. Словом, поводы для дружеской беседы, особенно после того, когда я сказал, что в 1945 году мне довелось побывать в Румынии, были. Поговорили о войне, а потом о Московском университете, об ушедшей в далекое прошлое студенческой жизни, о ее продолжении в последующие после учебы годы. Я узнал, что мои попутчики у себя на родине стали солидными экономистами. А они, узнав, что я являюсь директором музея, в котором им приходилось бывать, спросили, почему мы никогда еще не показывали своих выставок в Румынии. Я сказал, что в настоящее время, к сожалению, отношения между нашими государствами не способствуют нашим культурным обменам и что мои коллеги-музейщики в Румынии не отвечают взаимностью на наши предложения о сотрудничестве. Тут возникла неловкая пауза, и я задал моим общительным румынским попутчикам вопрос, как они оценивают сложившуюся ситуацию во взаимоотношениях между нашими странами. Отвечать на этот вопрос поспешил выпускник МГУ. Он, как мне показалось, очень искренне высказал свое сожаление в связи с утратой взаимного доверия между нашими государствами и их руководителями. Но, он заверил, что дружба между нашими народами не нарушилась, что румынский народ по-прежнему предан ей и верит в нее. А потом добавил все-таки, что некоторые поступки советского руководства задевают национальные чувства народа, что его народ, представляющий маленькое независимое государство, не может не воспринимать некоторые действия с нашей стороны как вмешательство в его жизнь, что это вмешательство обижает его, вызывает ответную реакцию недоверия. Между нами завязалась дискуссия. Я сразу сделал ход конем. Я спросил, а что же мой собеседник конкретно имеет в виду, говоря о наших вмешательствах в жизнь и судьбу румынского народа: освобождение его из-под ига фактической фашистской оккупации и наш приход на территорию Румынии в сентябре 1944 года? Наши жертвы в Ясской операции и в Трансильвании? И здесь я, конечно, признался, что приходилось нам, советским солдатам, вмешиваться во внутреннюю жизнь в деревнях, городах, в столице Румынии, оказывая действием сочувствие, как нам казалось, обижаемым в королевском государстве простым и бедным людям. Я рассказал тогда о случае возле бухарестской булочной, недалеко от Площади Победы в марте 1945 года.