По мере приближения дня парада генерал стал больше внимания уделять внешнему виду солдат и офицеров. Нам тогда выдали новые двубортные суконные мундиры, темно-синие суконные шаровары (по-старому, галифе), настоящие яловые сапоги на настоящей спиртовой подметке и широкие кожаные поясные ремни. Мы долго подгоняли под себя мундиры с двумя рядами латунных пуговиц, изобретали составы для их чистки, чтобы они блестели, «как у кота яйца», как говаривал наш старшина. У другого старшины была другая мера блеска: «как у старого зайца пузо». В ротах и батальонах развернулось соревнование за наведение блеска по этим же меркам на яловых сапогах. Нам устраивались смотры, и генерал лично давал указания вещевой службе, если требовалась какая-нибудь замена. Однажды он заметил необыкновенный блеск яловых сапог у солдат одного из батальонов 10-го полка. На трибуну был вызван комбат для раскрытия сего секрета. Тот доложил, что старшина такой-то нашел где-то какой-то лак и сначала покрыл им свои сапоги, а потом приказал сделать тоже всей роте. Скоро весь батальон засверкал зеркальным блеском необыкновенного черного лака. Генерал приказал комбату старшину от его имени поощрить и распорядился, чтобы все парадные сапоги – тысяча четыреста пар – были покрыты чудо-лаком. А он оказался совсем не для обуви. Что из этого вышло, мы узнали только после парада.
Да, чуть было не забыл об одной солдатской «творческой инициативе», проявленной в ходе наших тренировок. Для усиления звука печатания парадного шага обычно на каблуках сапог набивались металлические подковки. Но они были тонкими и быстро стирались и, срываясь со сточившихся шляпок гвоздей, мешали ходьбе. Тогда кому-то пришла мысль набить на весь размер подошвы более толстую пластинку. Скоро эта инициатива распространилась по всем батальонам парадного расчета. Но и на этом солдатская «творческая мысль» не остановилась. Кто-то из смекалистых солдат, знакомый с искусством танцоров-чечеточников, сообразил намертво привернуть шурупами к подошве с носка еще одну пластиночку, которая с другого конца оставалась незакрепленной. Оставаясь свободной, эта пластиночка, ударяясь при печатании солдатского шага, производила звучный щелчок. Эффект от «изобретения» оказался «сразительным»: когда наша дивизия двинулась на генеральной репетиции со своего исходного положения, весь генералитет, собравшийся под трибуной командующего парадом, вздрогнул, услышав цоканье наших ног. Мимо трибуны пролязгала, словно гусеницами, армада наших батальонных безукоризненно квадратных коробок. Не выдержали боевые генералы и начали нагибаться, пытаясь увидеть, по какой причине наши ноги издают столь громкий металлический клекот. Но, догадавшись, перековать своих солдат генералы не успели. До 24 июня 1945 года оставалось только два дня. А гости на трибунах Красной площади в тот день тоже удивлялись этому чуду. И долго гадали, как это нам удалось своим цоканьем так удачно вписаться в металлическую музыку сводного оркестра Московского гарнизона, которым дирижировал сам главный капельмейстер Советской Армии генерал-майор Чернецкий. Мы били подкованными подошвами по мокрой от дождя брусчатке, а у нас из-под ног не только раздавались, как выстрелы, металлические щелчки, но и сыпались искры. Аплодисменты волной от Никольских до Спасских ворот сопровождали нас.
Ну, а 1400 пар настоящих яловых сапог на толстой спиртовой кожаной подошве, после парада были списаны, как негодные к носке. Чудодейственный зеркальный лак сжег и голенища, и носки сапог. А металлические шурупы, которыми крепились металлические пластинки, исковыряли толстые спиртовые подошвы. Ну что ж, во имя Победы сапог «всмятку» было не жаль.
Такая вот выпала нам судьба в праздничное победное лето 1945 года. Мы полтора месяца шагали шеренгами по Лефортовскому плацу каждый день, с утра и до обеда, не жалея своих сапог и ног. А в День Великого Парада 24 июня 1945 года нам было отпущено всего три минуты, чтобы красиво и гордо пройти от Исторического музея до Покровского собора. Мы, все участники этого церемониального марша, сами парада так и не увидели. Лишь спустя три десятилетия в юбилейные дни на экранах телевидения стали показывать отдельные фрагменты документального фильма. А однажды парад показали целиком. Я, как и многие другие, всматривался в быстро движущиеся шеренги, искали мы себя и своих друзей и не находили их, вернее – не узнавали. Ведь нам тогда было только по двадцать с небольшим. Парад показывали более двух часов. Никого я не узнал и не увидел в нем того немногого, что запомнил сам лично. Не увидел я, например, того теплого как сквозь сито тихо льющегося дождя. Фанфары и литавры праздновали Победу, а природа плакала тогда вдовьими и сиротскими слезами.