Мне от этой ассоциации впервые стало страшно. Я и все мои друзья-ровесники тогда, в начале войны, все время верили, что вот-вот наши доблестные войска начнут громить зарвавшихся фашистов, а тут все шло наоборот, и в сводке боевых действий прозвучало название города, возвестившее о начале угрозы Москве и каждому из нас лично. Упоминание города Ржева ассоциировалось тут же с названием одного из Московских вокзалов и нашей Закрестовской окраиной. Я полагал тогда, что все мы вместе с отцом Фридика были озабочены одной и той же опасностью.
Я даже не мог подумать, что и моего друга, и его родителей могли заботить какие-либо иные мысли. Я называл фашистов немцами, совсем не думая о том, что разговариваю с немцами. А отец Фридика стал искать на карте нашего ученического атласа город Новосокольники и Ржев, прикидывая расстояние между этими географическими названиями и Москвой. Только спустя много времени, вспоминая эту взрослую уже беседу с отцом нашего школьного товарища-немца, я сообразил, что, наверное, он думал о том количестве дней, через которое фашисты могли оказаться в Москве. Возможно, что его заботили последствия предстоящей встречи со своими соплеменниками, а может быть, и положение, в котором его семья оказалась бы во взаимоотношениях со своими советскими согражданами в условиях фронтовой фашистской угрозы. Не мог я тогда охватить складывающуюся ситуацию умом и глазами школьного моего товарища, как и его отца – ведущего советского специалиста и главы семейства. Отец Фридика был печален и расстроен. Расстроенными и растерянными выглядели также женщины в его семье – жена и мать. Он спрашивал у меня совета. Для меня это было неожиданностью. Что я, мальчишка, мог ему посоветовать, я мог только выразить надежду на то, что немцы будут разбиты. Но тут я неожиданно почувствовал неловкость от того, что говорю это немцам. С чувством возникшей неловкости я и распрощался в тот день навсегда с семьей моего друга. Через несколько дней Шурка Шишов уехал на трудовой фронт под Вязьму – рыть окопы и противотанковые рвы на подступах к Москве. Я устроился электромонтером в полувоенный медико-санитарный НИИ, А семья Штолей неожиданно, бросив квартиру и все имущество, выехала в Ростов-на-Дону. Шуркины родители сказали мне, что они уехали к родственникам, тоже немцам, жившим где-то под Ростовом. Оказалось, что и сами Штоли были уроженцами тех мест. Я понял этот поступок как правильное решение родителей моего друга – объединиться со своими родственниками в тяжелую годину. Я считал, что так они и должны были поступить. Не ждать же им было рвавшихся к Москве немцев. Но случилось так, что выйдя из огня, они попали в полымя. Ростов оказался в огне жестоких боев, а затем и в фашистской оккупации. Ничего не зная о судьбе своего одноклассника, я и мои друзья решили, что он и его семья оказались у немцев. Возникли даже нехорошие подозрения. Но скоро эти подозрения рассеялись. Родители Шурки Шишова получили письмо от Штолей с далекого Алтая. Оказалось, что они эвакуировались туда из-под Ростова еще осенью 1941 года. Я воспользовался полученным адресом и сразу же написал моему другу Фридику письмо о себе и о всех наших одноклассниках. Ответ с Алтая я получил после того, как сам ушел на войну. Письмо пришло домой, его привезла мне в батальон на Селезневскую улицу сестра в январе 1942 года. Письмо было не от Фридика, а от его мамы. Оно удивило меня очень печальным тоном. Мама Фридика сообщала, что их бабушка умерла, что ее муж и Фридик уехали куда-то на работу, а она осталась одна. Я быстро написал ответ на это печальное письмо, уверяя одинокую женщину в том, что скоро мы победим врага, и все вновь устроиться. Не мог я знать тогда истинной судьбы семьи моего друга. Не мог я знать, что не местом обычной эвакуации оказался для них Алтай осенью 1941 года. Когда я, следуя эшелоном на Кавказ в объезд через Саратов и Заволжье, через Астрахань и по Каспию, проезжал по территории республики немцев Поволжья, то узнал о выселении ее жителей в Сибирь и Казахстан. Тогда-то я, наконец, понял ту ситуацию, в которой оказалась семья моего одноклассника. Она надолго, как и все другие немцы, оказалась под жестоким подозрением и недоверием властей воюющего советского государства и народа. Но в моем друге я никогда не сомневался.