В конце пятидесятых мы все же встретились с ним, после того как бывшие подозрения та же власть и отменила. Фридик приехал в Москву со своей русской женой, сибирячкой Марией, и очень быстро собрал почти всех уцелевших одноклассников на встречу около своего довоенного дома. Мы собрались там небольшой кучкой под окнами нашей одноклассницы Иры Мосоловой, так же как в далекие предвоенные годы мы собирались под этими же окнами, чтобы потанцевать под патефонные пластинки, помечтать о будущем. В этот день мы на короткий миг пережили обманчивое чувство возвращения юности. А Фридик через день или два должен был уезжать в свою деревню, которая находилась где-то под Барнаулом. Кончались летние каникулы, и ему надо было ехать к началу учебного года в школу, где он преподавал математику. У жены его ДОарии, тоже учительницы, было хозяйство – огород, корова, куры. Оказалось, что овдовев в начале войны, она приютила у себя в доме всю семью Штолей, что после того как отец и сын были отправлены на лесоповал, она заботилась о будущей своей свекрови и, как могла, редкими посылками спасала от голода и цинги своих будущего мужа и свекра. Это она помогла Фридику после войны получить высшее образование в Барнаульском пединституте. А Фридик стал отцом ее дочери. Родила Мария ему еще одну дочь. Стал наш Фридик в конце концов сибиряком, сибиряком-учителем, сибиряком-крестьянином. Дети его выросли и в Faterland не уехали. Нет у них другого отечества, кроме Сибири. Жив и по сей день мой друг. Жива и жена его Мария. А недавно я узнал, что Фридик стал пенсионером и выращивает на алтайской земле устойчивый сорт сибирского винограда. Правильным и устойчивым на всю жизнь оказался наш одноклассник, наш школьный лидер, мальчик, показавшийся нам похожим на пионера из Рот-фронта, Фридик, он же – Альфред Владимирович Штоль.
Был у меня еще один дружок детства, о котором теперь вряд ли кто, кроме меня, вспомнит. Звали его Левой Боковым. А дружили мы с ним с момента одновременного поселения наших семей в стандартных домах за Ярославским колхозным рынком. Дома эти в основном заселялись холостой молодежью, одинокими рабочими. Семейной публики в ближайшем окружении было мало. Поэтому и детей в нашей округе было немного. В наших двух домах нас было шестеро. Но компания наша скоро увеличилась за счет ребят из близлежащих соседних домов. Рядом с нашим фабричным Ногинским общежитием скоро построили два дома улучшенного качества из деревянных брусьев (наше общежитие было построено из сборных деревянных блоков), с улучшенной планировкой квартир. В этих домах селились семьями инженеры-специалисты из какого-то московского геодезического треста. Всех детей из этих двух домов под № 21 по Суконной улице я тоже помню. Среди них и был Лева Боков. Так с лучилось, что мы стали с ним самыми близкими друзьями на все недолгие годы нашего предвоенного детства. Но были и другие ребята. Их я тоже назову. С отцом и матерью жил в этом доме Гена Чернышев. Не знаю почему, но он нам всем остальным как-то не нравился. Наверное, потому, что он был из другой среды, более интеллигентной, чем наша, крестьянско-пролетарская. Был он и слабее нас физически. Но зато выделялся некоторой надменной гордостью интеллигентного воспитанного мальчика. Мы этих качеств, конечно, положительно оценить не могли и порой обижали Гену просто так, без причины. А он не сдавался. Так и не сошлись мы с ним близко, не приняли в свой круг, хотя ходили в одну и ту же школу. Скоро отец его исчез. Много лет позже, уже после войны, мы узнали от самого Гены Чернышева, безнадежно больного и одинокого человека, что отец его был болгарином и служил офицером. За это его по навету одного из соседей по дому, отца красивой девочки Лиды Клименко, арестовали. Из лагерей Генкин отец не вернулся. А его собственная жизнь оказалась несчастной. Законченного образования он не получил: помешала болезнь легких. Очень рано он стал инвалидом и жил с мамой на маленькую ее пенсию. После войны умер. Даже не ведаю, кто его хоронил.
А Лидкин отец, наветчик, как-то однажды был насмерть придавлен в дровяном сарае обвалившейся подгнившей крышей. Такая вот кара постигла этого, кстати сказать, очень нам несимпатичного и недоброго украинца. А Лида, его дочь, выросла красивой девушкой. Но и ей красота не принесла счастья. Может быть, оно и было, но очень скоро оборвалось. Ухаживал за ней югославский офицер, учившийся в конце войны в какой-то военной академии в Москве. Рассказывали, что любовь их была пылкой, но законным браком не была оформлена. Уехал югослав к себе на родину. Обещал забрать с собой красавицу Лиду, но тут произошла у нас с этой страной распря. Так и осталась наша Лида незамужней, да еще с подозрительной обывательской репутацией любовницы титовского офицера. Однажды я встретил Лиду на улице. Она все еще была хороша. Может быть, все-таки ее краса помогла ей найти достойную партию в жизни?