Осенью 1939 года Лева вместе с родителями вдруг уехал из Москвы в Калугу. Все это произошло неожиданно не только для меня, но и для него самого. Позже я узнал, что тогда резко изменились обстоятельства в его семье. У отца возникли неприятности на работе. Будучи начальником летнего пионерлагеря, он допустил перерасход средств. Не было никаких оснований подозревать его в умышленной растрате, поэтому судить его не стали, но перерасходованную сумму он должен был возместить. Для этого пришлось продать квартиру. Как ему это удалось, не знаю, но в сентябре 1939 года Лева Боков на занятия в нашу школу не пришел. Мы с ним даже не попрощались. И все же не ужились Боковы в Калуге, и зимой сорокового, после окончания финской войны, они вновь оказались в Москве. Где они теперь стали жить, я не знаю. Наверное, перебивались по углам, потому что Лева иногда оставался ночевать у нас. Места в нашей комнате было немного и для нас шестерых, но Мама моя в ночлеге ему никогда не отказывала. Она очень ценила нашу с ним дружбу. Учиться он перешел в вечернюю школу, где-то работал и продолжал ездить в аэроклуб, который окончил весной 1941 года, и тогда же, в мае месяце, получил назначение в военное авиационное училище, в незнакомый ни мне, ни моему другу город Цнорис-Цхали в Грузии. Мы провожали его на Курском вокзале с Тамарой Сахаровой. Помню, как мы стояли около старого плацкартного вагона. Не было ни цветов, ни припасов на дорогу. У Левы был маленький чемоданчик. Одет он был, как и принято допризывникам, в почти негодное б/у. Наш друг постригся наголо и не выглядел уже старше меня. Разговор между нами шел какой-то неестественный. Жалко было все-таки расставаться. Мы знали, что расставание будет долгим, но совсем не знали, что оно будет навсегда. У Левы с Тамарой отношения были уже не простыми. За год до этого он вдруг по-серьезному стал ухаживать за ней, да так, что я очень удивился этому. Дело в том, что наша сознательная и ответственная комсомолка Сахарова уж больно часто критиковала Левку за его невысокую сознательность. Он не поддавался, поручений не выполнял и тем еще больше распалял нашу комсомольскую опекуншу. Можно сказать, что они питали непримиримость друг к другу, и уже совершенно невозможно было подумать, чтобы они просто стали друзьями. Но вдруг случилось невероятное: начались свидания и переписка. Я выполнял роль поверенного и связного, знал их тайну и удивлялся, как мог Левка так изменить себе, своей независимости от диктата нашей комсомольской лидерши. Правда, запомнился мне один любопытный эпизод незадолго до этого вспыхнувшей любви. Сестры Сахаровы вернулись из деревни перед началом учебного года. Мы сидели с другом на лавочке, а Томуська вышла с тазом отстиранного белья и стала развешивать его на веревке. Она была одета в легонькое короткое платье, из которого за лето успела заметно вырасти. Платьице поднялось и оголило ее ноги выше колен. Я заметил, что Лева смотрел на нее, не отрывая взгляда. Смотрел необычными глазами. Повесив белье, Тамара подошла к нам. Мы сидели, а она сверху смотрела на нас. Не оставил Лева без внимания ее груди, которых раньше у Тамары будто бы и не было. Чуть-чуть поговорили, потом она с тазом пошла в дом. Лева посмотрел ей вслед, вздохнул и тоном знатока заключил, что наша руководительница стала настоящей девушкой. Я бы этого не заметил. А Левка после этого стал посылать Томуське записки. Наверное, пришла неведомая мне еще любовь. Любовь была пылкой, школьной. На свиданиях почти всегда я присутствовал свидетелем. Поцелуев, однако, не было, объятий тоже. Но были долгие стояния на мостике через речку Копытовку. Там встречались почти все наши влюбленные. Мостик был вдали от родительских окон. Там же встречалась и Ида Сергеева с Фридиком, и Женька Балакирев с Иркой Мосоловой.
Я в ту пору до любви не дорос, но все обозначенные пары сопровождал.