Он умел слушать, а это уже немаловажное свойство добросердечного характера. И смотрел он на вас открытым, чистым взглядом, с явной заинтересованностью, будто то, что вы говорите, чрезвычайно важно и требует самого пристального внимания. Только не надо обольщаться. Дмитрий Алексеевич — человек прямой, и меньше всего можно было бы ожидать подчёркнуто-вежливой маски внимания — слушает он вас с искренним интересом, но не всегда этот интерес относится к вашим мнениям, предположениям, поступкам. Вы ему интересны, как человек со своими взглядами, замыслами, ошибками и заблуждениями. Он не скрывает перед вами и своих взглядов, намерений, а порою и сомнений. Он прямо вам скажет: “Я сделаю”, “Я позвоню”, “Этого я поддержать не могу”. Или чистосердечно: “Тут я ещё не успел разобраться. Дело для меня новое”.
Помню, как-то пришёл я к нему со своими тревогами и высказал это в излишне категорической форме.
Дмитрий Алексеевич в задумчивости провёл рукой по широкому открытому лбу и по-отечески заметил:
— Тут вы, конечно, перегнули, но в основном правильно.
Ох, как мне нужно было это “правильно”, и ради этого слова я по-эгоистически частенько тревожил Дмитрия Алексеевича, заходя к нему в кабинет. Причем не спрашивал у него совета, как решить тот или иной вопрос. Вопросы эти были решены с помощью моих товарищей по приёмной комиссии или на бюро секции. И в справедливости этих решений ни у меня, ни у товарищей сомнений не возникало. Но уж очень хотелось лишний раз побеседовать со старшим товарищем-коммунистом, который для меня являлся олицетворением высокой принципиальности и совести партии.
Дмитрий Алексеевич был коммунистом ленинского призыва, я же в то время только вступил в комсомол. И хотя он был старше меня лишь года на два, я чувствовал себя перед ним буквально комсомольцем, хотя имел довольно значительный партийный стаж и кое-какой опыт партийной и общественной работы. В писательской партийной организации состояли и старые большевики, некоторые даже с дореволюционным стажем. Среди них, как и во всей нашей организации, авторитет Дмитрия Алексеевича Поликарпова был непререкаем. Его ценили не только за высокие качества коммуниста, отдавшего партии и народу весь свой недюжинный талант, но ценили и блестящую эрудицию, образованность, что помогла ему разговаривать с самыми образованными писателями на равных. Он был учёным, защитил диссертацию…
И если уж признаваться в своём эгоизме, выражающемся в том, что выискивал поводы, чтобы лишний раз договорить с Дмитрием Алексеевичем, то для этого была и другая причина. В моих книгах есть один из главных героев — учёный-коммунист, так вот лучшие черты его характера я взял в первую очередь у Дмитрия Алексеевича и у других моих воспитателей, о которых уже упоминал на этих страницах. Боюсь хоть чем-то умалить память Дмитрия Алексеевича и других дорогих мне людей. Ведь вполне возможно, что образы героев книг не удались автору, но мои намерения были искренними. Я позже каялся в эгоизме, в своём старании лишний раз поговорить с Дмитрием Алексеевичем. Но, может быть, здесь неприменимо понятие эгоизма. Ведь не для себя же писал книги. И тот персонаж, о котором я упомянул, при всей внешней несхожести, как мне думается, совершает те же самые поступки, какие, возможно, совершил бы Дмитрий Алексеевич, окажись он в тех обстоятельствах, что и выдуманный мной профессор. Вероятно, мне не хватило художественных средств, чтобы вылепить живой образ героя, но поверьте мне на слово, что прообраз его, то есть сам Дмитрий Алексеевич, был очень живым и человечным. При всей его сдержанности, он мог иногда и вспылить, что делало его ещё более близким и дорогим моему сердцу.
После того как Дмитрия Алексеевича назначили заведовать отделом культуры ЦК, писатели бывали у него и на новом месте, где всегда встречали тёплый дружеский приём. Я тоже виделся с Дмитрием Алексеевичем. Пришёл посоветоваться по поводу новой работы. Вскользь заметил, что перенёс тяжёлую болезнь, чуть не помер. Дмитрий Алексеевич сочувственно улыбнулся: “Ну, что вы? Помирать нам рановато”. А сам в это время, будучи серьёзно болен, всё так же много, горячо и самозабвенно трудился. С тех пор я больше не видел Дмитрия Алексеевича. Та встреча была последней. Ему исполнилось шестьдесят лет, и вскоре Дмитрия Алексеевича не стало. Да, действительно, умер он слишком рано. Он мог бы ещё столько сделать при своём таланте партийного руководителя и организатора, таланте человечности, что лишь сейчас осознаёшь всю тяжесть невозвратимой потери.
