Трудно сказать, почему на моём жизненном пути так часто встречались люди разносторонние, те, с кем можно было беседовать не только об их профессии, допустим, литератора, но и о сложных философских вопросах, о науке, театре, живописи, музыке, о любви к природе. Может быть, я искал подобных собеседников? Ведь надо прямо сказать, что, вспоминая самых разных людей, товарищей по моей прежней профессии инженера-конструктора и по другим творческим параллелям, не так уж часто приходилось радоваться многогранности интересов твоего нового знакомца. А разве нет литераторов столь ограниченного кругозора, что диву даёшься, как этот твой собеседник может поведать читателям что-либо своё, интересное, новое. Вот об этом интересном и новом можно было услышать от Луговского, поспорить с ним, почувствовать свежесть его творческих замыслов. Я уже не говорю о таком блестящем эрудите, как Самуил Яковлевич Маршак, с которым приходилось встречаться и на заседаниях в Союза писателей, где он поражал не только своими глубокими познаниями в существе обсуждаемого вопроса, но и оригинальностью, самобытностью мышления, над чем не раз призадумаешься. Запомнились также встречи с Самуилом Яковлевичем в Доме творчества на Рижском взморье. Иногда он приглашал к себе трёх-четырёх литераторов и читал им либо свои новые стихи, либо переводы. На одном из таких импровизированных литературных вечеров присутствовали украинский поэт, детский писатель и я. Новые переводы привели нас в искреннее восхищение. Возникла непринуждённая беседа, и тут Самуил Яковлевич выразил такую мысль: “Человек принадлежит к той нации, на культуре которой он воспитывался”. Мне же показалось, что для самого Маршака этого мало. На его творчество серьёзно повлияла также и английская культура. Иначе бы для нас не были открыты ни Бернс, ни лирика Шекспира, ни своеобразный английский фольклор.
Однако подобный поворот темы мне не по плечу, да и нет необходимости развивать её в этой книге. Литературный стаж у меня в ту пору был не так уж велик, и я часто мучился из-за своей неопытности. А потому меня интересовали не только результаты творческой деятельности писателя, но и то, как он этого добивается. Можно было поражаться многосторонности приложения таланта, изумительной работоспособности Самуила Яковлевича. Поэзия, переводы, литературоведение, драматургия, фольклор, редакторская деятельность, работа с молодыми литераторами, встречи с читателями, и что особенно меня изумляло — это, если так можно выразиться, скрупулёзная добросовестность в отношении к читательским письмам. Он мне как-то сказал: “Надо отвечать на каждое письмо. Ведь читатель ждёт ответа, и он заслужил внимание писателя, хотя бы тем, что верит в него”. Может быть, я не совсем точно передал мысль Самуила Яковлевича, но товарищи, знавшие его близко, могут подтвердить эту мысль огромной перепиской Маршака.
В то время я ещё не занимался публицистикой, а потому письма ко мне не приходили пачками, но даже на немногие не считал своим долгом отвечать. Пример Самуила Яковлевича устыдил. Правда, перед самим собой я оправдывался тем, что у него есть помощники, но когда через несколько лет встретился с письмами-исповедями, требующими продуманного анализа, схожего с тем же самым творческим процессом, что и при создании книги, то убедился в необходимости отвечать самому, не перекладывая этот ответственный труд на плечи помощников. Даже самых опытных.
Любовь детей к Самуилу Яковлевичу была беспредельной. Там же, на взморье, он не мог поехать в пионерлагерь для встречи со своими читателями. Тогда весь лагерь приехал к Маршаку. Одну из таких встреч я сфотографировал на холме, напротив дома, где жил Самуил Яковлевич.
