В моих книгах нет ни одного персонажа, который бы олицетворял писательскую профессию. Да это и понятно, ведь большинство этих произведений принадлежат к жанру научной фантастики. Может быть, это весьма субъективно, но мне кажется, что фантастика наиболее близка к поэзии, которой я занимался в ранней юности. И если вы помните моё признание, что Маяковский отучил меня писать стихи и научил любить подлинную поэзию, то нет ничего удивительного, если я радовался каждому случаю близкого знакомства с хорошим поэтом. Среди них у меня есть и друзья и товарищи, которых я вижу и слышу довольно часто, но уж так получилось в этой главе, что сейчас я вспоминаю только тех людей, которых ни я, ни вы, дорогие читатели, больше никогда не увидим и не услышим. Разве только в кадрах кинохроники или в звуковой записи.
По странной иронии судьбы поэта Владимира Луговского я увидел и услышал более тридцати лет назад по телевидению, когда телевидения этого, в обычном нашем понимании, не существовало. Что может быть общего между сегодняшним телевизором с экраном величиною почти с половину газетного листа, с удивительной простотой управления этим сложным аппаратом даже на расстоянии, из любого места комнаты — и тогдашней оголённой кустарной конструкцией с вращающимся алюминиевым диском, который надо было искусно притормаживать пальцами, чтобы, прильнув к оранжевому экрану величиной со спичечную коробку, различить лицо выступающего, сотканное из крохотных квадратиков! Это была система так называемого механического телевидения. Подобный телевизор я строил сам, высверливая крохотные дырочки по окружности диска с точностью до десятой миллиметра, мучаясь над механической синхронизацией в тщётных попытках хоть на несколько минут удержать убегающее изображение.
И вот, чуть ли не в самый первый день после того как телевизор был построен, диктор объявил выступление Владимира Луговского. На экране появилось крохотное лицо поэта, но даже при такой минимальной чёткости (всего тридцать строк) можно было определить его характерные особенности. Чёрные, густые брови, тонкие черты лица, властный подбородок. Это изображение казалось художественной миниатюрой необыкновенного оранжево-чёрного колорита. Но вот у этой миниатюрки открылся рот и послышался басовитый рык: “Итак, начинается песня о ветре…” Мне очень полюбились эти стихи, но никогда до этого не слышал их в исполнении автора. А читал Луговской мастерски, проникновенно и страстно. Потом слышал его не раз с эстрады и у нас в клубе писателей.
Всегда это мне доставляло подлинное наслаждение, даже в том случае, если я не очень-то был расположен к литературному концерту. Случилось так, что в подмосковном Доме творчества наши комнаты оказались соседними. Луговской в ту пору работал с особенным упоением. Мне тоже нужно было заканчивать книгу. Звукоизоляция между комнатами оставляла желать лучшего. А потому я как бы присутствовал при свершении таинства рождения поэзии. Луговской ходил по комнате, громко и внятно декламируя каждую строфу, искал подходящую рифму, замолкал — видимо, присаживаясь к столу записать только рождённые строки, — и снова гремела беспокойная, страстная речь.
Вначале это меня подавляло — не мог написать ни строчки, но потом, поддаваясь ритмике стиха и не пытаясь проникнуть в его смысловое значение, воодушевляясь творческой неуёмностью настоящего таланта, я слышал в голосе Луговского призывный звук трубы, что зовёт тебя на борьбу с непокорными строками, которые с таким трудом ложатся на бумагу.
Мне думается, что не всегда можно было определить, когда Луговской читал стихи в процессе их создания и когда читал кому-либо из друзей-поэтов. Для многих он был высшим авторитетом, а потому поэты приносили свои стихи “дяде Володе” — так его звали и молодые, и его сверстники. Вот почему за стеной раздавались разные голоса. Они мне не мешали, так как это было вечерами, после нашего общего рабочего дня. Впрочем, как известно, большинство писателей трудятся всё время, даже когда окружающим кажется, что писатель попросту отдыхает, прогуливается по улицам или лесным тропкам. В этих прогулках мощную фигуру “дяди Володи” в берете и с тростью почти всегда сопровождали молодые и старые поэты. Мне же доставляло подлинное удовольствие встречаться с Владимиром Александровичем трижды в день в столовой Дома творчества, где мы сидели за одним столом. И, может быть, в беседах с этим выдающимся мастером современной поэзии во мне пробуждалась та неугасимая любовь к поэтическому слову, что испытывал в те далёкие времена, когда безудержно увлекался Маяковским.
