А вот ещё одна встреча с представителем животного мира, которого раньше я видел только на картинках. Это было в маленькой одноэтажной гостинице, расположенной в саду на окраине Бенареса. Поздно вечером усталый и измотанный путешествием по достопримечательным местам, обилием впечатлений и жарой, захожу в свой номер и вижу: сидит на кровати какое-то непонятное, лупоглазое, чешуйчатое, серо-зелёное, хвостатое существо. Сидит, растянув в улыбке свой лягушечий рот. Улыбка мне показалась наглой. Мои крики “марш отсюда”, “убирайся вон” и, наконец, “брысь” — приказ, как я предполагал, понятный всем животным, — не возымели никакого действия. Наглое существо показало мне длинный язык. “Ах ты, ещё дразниться, — разозлился я, — ну погоди же!” Стал топать, стучать по кровати. Руками мне не хотелось его брать. Противно, да и возможно этот нахальный тип ядовитый. А может быть, с ним обращаться надо по-хорошему? Я стал что-то бормотать насчёт своей усталости.
— Мне спать надо, а ты здесь расселся, бессовестный. И неужели тебе не стыдно?
Смотрю — краснеет. Или мне это так показалось, или в конце концов я понял, что передо мной хамелеон. Неужели он только в научно-популярных книжках меняет свой цвет? А как при встрече? Неужели столь необычайную способность придумали учёные и популяризаторы? На этот вопрос я так и не получил ответа. Хамелеон вильнул хвостом и спрятался под кровать.
К ящерицам я уже привык. Лежишь, смотришь на потолок и наблюдаешь за их игрой — бегают вперегонки за мухами, мошками или за москитами, случайно прорвавшимися сквозь защитную сетку в окне. Ящерицы в Индии если и не священные, то, во всяком случае, уважаемые человеком существа. Он не даст их в обиду. В комнатах, где поселились ящерицы, нет никаких вредных насекомых. Индусы это умеют ценить.
Всё это было неожиданным для меня. Но какая-то тоненькая ниточка связывала зримую индийскую действительность с теми юношескими впечатлениями об этой сказочной стране, что дали мне книги, театр, музыка. Казалось бы, они полузабытыми остались дома. Однако, бродя по радужному, элегическому Джайпуру, я беспрестанно напевал “Розы Джайпура, лейте аромат любви”. Вспомнилась ария из оперетты “Баядерка”. Из этой же оперетты привязался ко мне мотив дуэта “В Бенаресе, в Бенаресе”. Я не мог расстаться с ним всё то время, пока мы были именно там, в Бенаресе. Слов этой арии и дуэта я никогда не помнил. Они банальны, а вызвали из памяти забытую “Баядерку”, прекрасные мелодии великого мастера оперетты Имро Кальмана.
Непознаваемы причуды памяти. Никаких роз я в Джайпуре не видел, однако, проходя поздним вечером по рядам художественных промыслов, где при свете керосиновых фонарей и свечей прямо на улице стучат молоточки чеканщиков по металлу и других ремесленников, где весь воздух пропитан запахом поджариваемых орешков “кешью” и вьётся дымок тлеющих благовонных палочек, я всё же явственно ощущал запах роз.
И теперь, сидя за письменным столом, вдруг прислушиваюсь к доносящейся откуда-то мелодии “Розы Джайпура”, и воображение уносит меня не на сцену театра, где ноет лирический герой в белой чалме и во фраке. Нет, я снова там, на улице ремесленников с молоточками. Лица освещены не светом рампы, а колеблющимся пламенем свечей. И я вдыхаю запахи жареных орешков, благовоний и, конечно, роз. Наверное, они в Джайпуре пахнут по-своему.
Но боюсь, что это уже не суждено мне проверить.
5
Через океан с кинокамерой. Нью-Йорк. Здесь стоял
Маяковский. С ним по городам Америки. “Чудно? человеку в
Чикаго”. Дирборн и музей Форда. Природу нельзя
подкрашивать, или вечер у Ниагары. А также всякие мои
рассуждения насчёт духовного мира большинства американцев.
О телевидении, бурлесках и прочих развлечениях.
Если в Индии, бродя по улицам Джайпура и Бенареса, я был под властью мелодий Кальмана, так неразрывно связанных с экзотической природой, сказочной архитектурой, яркими красками одежды, библейской красотой невиданных лиц, то в Америке, на улицах Нью-Йорка и Чикаго, в их суровой, чеканной строгости, я всё время бормотал стихи Маяковского.
Вышел поздним вечером на Бродвей, зажмурился от ослепительного взлёта реклам и тут же вспоминаю, что сказал Маяковский о Бродвее:
А лампы
как станут
ночь копать —
ну, я доложу вам — пламечко!
Налево посмотришь — мамочка мать!
Направо — мать моя мамочка!
Может, я и не стал бы интересоваться Бруклинским мостом. Ничего особенного, но ведь надо же пойти посмотреть на этот мост, которому мой любимый поэт посвятил стихи. Смотрю и шепчу:
Я вижу — здесь
стоял Маяковский,
стоял
и стихи слагал по слогам.
Так и видится мне его одинокая фигура с палкой “в вечерней сереющей мерещи”. Стоит и смотрит на Нью-Йорк.
Хожу по улицам, читаю вывески, они как бы подчёркивают контрасты, что удалось увидеть на тротуарах и заснять с помощью бокового объектива. Помню, тогда мне впервые попался какой-то наголо остриженный верзила, который тащил за собой, обняв за шею, буквально полузадушённую, но млеющую от восторга девицу.
Знал бы я, что это может стать модой у некоторых недоумков.
