Голубой глазок объектива снова скользнул по вывескам. “Вульворт”. Так бы не обратил внимания на вывеску американского универмага, но о нём писал Маяковский в стихотворении “Барышня и Вульворт”.
Начнёшь панорамировать, водя кинокамерой по небоскрёбу, и мысленно проникнешь сквозь его стены так, как показал Маяковский в стихах “Небоскрёб в разрезе”:
Возьми
разбольшущий
дом в Нью-Йорке,
взгляни
насквозь
на зданье на то.
Увидишь —
старейшие
норки да каморки —
совсем
дооктябрьский
Елец аль Конотоп.
Да, это верно. Мещанство лезет изо всех нор. Мещанство модернизированное, приспособляющееся к моде. Кто-то сказал, что “мода — хорошо забытое прошлое”. Надоела рационалистическая мебель, тонконогие цветные, жёсткие стульчики, низкие столики на уровне колен, и вновь в витринах замелькали интерьеры какой-нибудь “викторианской эпохи”, стиль ампир и многочисленных Людовиков. Появились гарнитуры, мягкие диваны, кресла, обтянутые рисунчатым штофом, широченные царские кровати под парчовым балдахином, нейлоновые гобелены, нейлоновые фижмы и кринолины.
Утром, когда тысячи клерков, машинисток, стенографисток и прочих служащих спешат в свои офисы, я снимал этот людской поток, заполнивший все тротуары. Клерки в довольно потёртых пиджачках, но обязательно в крахмальной рубашке. Это вроде как всеамериканская форма клерков, закон презентабельности. Женщины в простеньких костюмчиках, белая кофточка, порою с галстуком. В ту пору, когда я был в США, входили в моду шляпки примерно такие, что носили ещё до первой мировой войны. Если они раньше были украшены искусственными цветами или какими-нибудь вишенками, то сейчас шляпки сделаны из одних цветов, фруктов, перьев. Хоть голова у женщин украшена. Но говорят, что “хорошо одетые ноги” имеют чуть ли не решающее значение в дамском туалете.
Я опустил объектив кинокамеры вниз и, глядя в видоискатель, не поверил своим глазам. Среди тогда ещё наимоднейших туфель на шпильках нет-нет да и промелькнут стоптанные каблуки старомодного фасона, туфли с заплатками, заштопанные чулки. Всё это скопище женских торопливо семенящих ног топтало нарисованные на тротуаре рекламы обувных и чулочных фирм. Контраст не столь забавный, сколь грустный. В сравнении с другими предметами первой необходимости обувь и чулки в США дороги. Настолько, что заработок какой-нибудь машинистки находится в явном противоречии с её желанием всегда щеголять в новых туфлях и чулках.
Кроме того, ещё должен прибавить, что в Америке много безработных девушек, а если их и примут на работу в офис, то для этого нужна серьёзная квалификация. Не каждая может освоить должность современной секретарши. Нужно хорошо знать делопроизводство, машинку, стенографию. Так вот даже с такой квалификацией не всегда женщина может позволять купить себе новые туфли.
Маяковский приводит и другой пример, где “мисс семнадцати лет” не работает в офисе, а сидит “для рекламы и точит ножи” в витрине Вульворта.
И верит мисс,
от счастья дрожа,
что я —
долларовый воротила,
что ей
уже
в других этажах
готовы бесплатно
и стол
и квартира.
Как врезать ей
в голову
мысли-ножи,
что русским известно другое средство,
как влезть рабочим
во все этажи
без грёз,
без свадеб,
без жданий наследства.
Уезжая из Нью-Йорка, я мог вслед за Маяковским повторять, что “в восторге от Нью-Йорка города”. Он впечатлят своей конструктивистской красотой, и современные небоскрёбы чуть ли не целиком из стекла придают городу ощущение некой воздушности и даже эфемерности. С верхней площадки самого высокого здания в мире “Эмпайр Стэт Билдинг” я пробовал снимать город, но ничего хорошего не получилось. Небоскрёбы тонули в белесом мареве. Ничего не различишь.
Спустившись на землю, захотел восполнить знакомство с архитектурой города. Да, конечно, основа всех центральных улиц — небоскрёбы. Старенькие, серобетонные коробки, этажей на двадцать-тридцать, или современные гиганты рокфеллеровского центра, где эти коробочки теряются, кажутся совсем маленькими. И вдруг, рядом с небоскрёбами, прижалось некое зданьице с аляповатыми коринфскими колоннами, узорчатым портиком, будто бы построенное по капризу загулявшего купца.
Примерно таких зданий много в столице США Вашингтоне. На плёнке этот город у меня занял достойное место. Надо же запечатлеть исторические памятники Вашингтону, Линкольну, Джефферсону. Не пройдёшь мимо Капитолия, Белого дома. У памятника Неизвестному солдату мне интересно было запечатлеть на плёнке весь ритуал смены караула.
Кроме этих памятников, ничего более примечательного я не нашёл для съёмки в этом чиновном городе, расположенном в парке с прекрасными газонами. С нетерпением ждал встречи с наиболее известным нам по литературе городом Чикаго. Маяковский, когда писал поэму “150 000 000”, ещё не успел побывать в Чикаго, но силой гиперболического воображения нарисовал город, что “стоит на одном винте, весь электро-динамо-механический”. В сатирической заострённости Маяковский иронизирует: “В Чикаго чтоб брови поднять — и то электрическая тяга”. И рефреном звучит “Чудно? человеку в Чикаго”.
