Мне думается, что в те давние годы на горе Клементьева, с которой взлетали планеры с маркой ОКА, Олег Константинович любил и запах масляной краски на палитре, и запах эмалита — нитрокраски, которой покрывается перкалевая обшивка планеров. Думается также, что ему вспоминаются и запахи степных трав, принесённые северным ветром, и волнующий запах моря на южном склоне, откуда чаще всего стартовали планеры.
Вряд ли у человека творческого плана, конструктора, увлекающегося живописью или другим искусством, можно точно провести грань, где кончается труд и начинается отдых. Разве творческий процесс за чертёжной доской или мольбертом не родственны? И в том и другом случае или напряжённая работа ума, всех душевных сил и воображения. Правда, чертёжная доска постоянно требует ограничений, продиктованных законами науки и техники, экономикой и рядом других обстоятельств, сдерживающих полёт фантазии. Впрочем, об этом убедительно рассказывает сам Олег Константинович, часто выступающий в печати по вопросам конструкторского творчества, экономики и организации производства. Хотел бы лишь добавить, что и у живописи есть свои законы. Ну, хотя бы в цветосочетании, светотени, композиции. Без знания анатомических пропорций тела нельзя нарисовать ни фигуру, ни портрет. Настоящему художнику приходится соприкасаться с наукой и техникой, историей, этнографией, со всем многообразием жизни, психологией, душевным миром человека. Порою приходится вести целую исследовательскую работу, для того чтобы воссоздать на полотне правдивые человеческие характеры, природу и быт, всё, что их окружает, определяет настроение и авторскую позицию художника. Так что полного освобождения творческой фантазии не получается.
Но я опять отвлёкся. В те осенние месяцы, бегая по каменистым склонам планерной горы, где безжалостно за несколько дней протираются лосевые подмётки тапочек, я меньше всего думал о живописи. Не делал даже карандашных набросков. В альбоме для рисования все страницы заполнили чертежи и схемы расположения радиостанции в кабинах планеров и самолётов. Какие-то немыслимые антенны, расчёты батарейного питания — на сколько часов работы хватит одного комплекта при установке его в кабине и на земле. Вычерчивал я ещё схемы приёмопередатчиков, которые надо проверять уже в Москве при разработке новых конструкций.
Короче говоря, мне было не до живописи. Накапливались новые впечатления в незнаемом мною мире лётчиков, планеристов и парашютистов. Да, да, и парашютистов встречал на горе Клементьева. И не только потому, что начальником планерных слётов был один из самых первых советских парашютистов Л.С.Минов, но и потому, что здесь, в Коктебеле, проводились разные испытания. Сюда приехал также пионер парашютного спорта Я.Д.Мошковский. Загорелый, весёлый жизнелюб.
Помню яркое-яркое солнечное небо. В высоте спокойно парит планер. Пикирует, и я совершенно явственно вижу, как отваливаются у него крылья, хвостовое оперение и фюзеляж стремительно падает вниз. От него отделяется тёмное пятно, летит рядом, и вот наконец будто вспыхивает ослепительно белое пламя раскрывшегося парашюта.
Бывали, конечно, аварии планеров, но чтобы какой-нибудь из них рассыпался в воздухе, мне видеть не приходилось. Здесь авария была запланирована. Лётчик-испытатель С.Н.Анохин (сейчас Герой Советского Союза) испытывал тогда планер на допустимую перегрузку. В нём были установлены необходимые приборы для контроля. Они отмечали, где наиболее уязвимые места конструкции. Отдавая должное мужеству лётчика-испытателя, я походил возле обступивших его корреспондентов и побежал к остаткам планера. Не мог же я не поинтересоваться методикой измерений перегрузок, хотя вряд ли что понимал в этом.
В те годы вся страна жила нашими достижениями в небе. Разворачиваешь газету и видишь, что вот ещё один мировой рекорд дальности, высоты, продолжительности полёта. Это у лётчиков и планеристов. Парашютисты не отставали. Затяжные, высотные сверхрекордные прыжки. А потом с небес посыпались девушки. Я говорю о групповых прыжках с высоты около 7 тысяч метров. Прыгали без кислородных приборов. Прыгали также и в воду. У меня это как-то не укладывалось в сознании. Я уже несколько раз поднимался в воздух, причём за спиной и на груди у меня болтались парашюты, но от заманчивого предложения совершить свой первый прыжок упорно отказывался.
— А зачем мне это нужно? — спрашивал я и получал невразумительный ответ:
— Ну, а если потребуется прыгать? Надо же знать, как это делать.
— Вот, когда потребуется, тогда прыгну и узнаю.
Судьба была ко мне милостива, и несмотря на всякие неприятности, прыгать так и не пришлось.
