Однажды меня спасла рассеянность. Долго не было хорошего южного ветра, но вот наконец он задул. Сильный, ровный. При таком ветре планеристы могут рассчитывать на побитие рекордов. По предварительной договорённости, установил в кабине двухместного планера радиостанцию для очередных испытаний. С ней должен лететь и я. Товарищи помогают закрепить на мне парашют. Сажусь в кабину, включаю радиостанцию. Хочу вызвать техника, который дежурит у другого аппарата в здании планерной школы, и убеждаюсь, что забыл микрофон.
Мысленно проклиная себя на чём свет стоит, бегу вверх и на ходу кричу планеристу, уже приготовившемуся к взлёту:
— Погодите минуточку! Я сейчас!
Пока добежал и нашёл микрофон, прошла не минуточка, а гораздо больше. Выбегаю из своей “радиоконуры”, предоставленной мне для экспериментов и хранения аппаратуры. Вижу: планер взмывает вверх. Потрясаю руками, ругаюсь. Неужели не мог подождать! Ведь договорились заранее. Теперь жди, когда планер приземлится. А вдруг он пойдёт на побитие рекорда и будет летать двое суток.
Не пришлось нетерпеливому пилоту летать столь долго. Резкий порыв ветра, неудачное пилотирование — и планер падает на каменистый склон. К счастью, пилот остался жив, но пролежал в больнице не один месяц. Когда санитарная машина увезла пострадавшего, я посмотрел на то, что осталось от радиостанции. Мелкие щепки, разбитое стекло радиоламп и опилки от анодных батарей. Даже при самом тщательном инструктировании, как пользоваться парашютом в пробном прыжке, он бы мне в данной ситуации при ничтожной высоте не помог. Помогла рассеянность.
С тех пор мне никогда не приходилось надевать парашюты. На гражданских авиалиниях их давно нет, а во время войны я тоже про них что-то не помню. Парашютов нет, но инструктаж пассажиров, как вести себя в аварийных случаях, остался на некоторых авиалиниях. В наших самолётах стюардессы напоминают о том, когда надо застегнуть ремни, когда пососать конфетку, чтобы уши не заложило. А вот, помнится мне, перед отлётом из Брюсселя в Нью-Йорк самолёта Боинг-707 к пассажирам вышел могучего сложения краснолицый шеф-стюард и голосом, не предвещающим ничего хорошего, начал рассказывать, как пользоваться кислородными масками в случае разгерметизации самолёта, потом стал демонстрировать спасательный жилет. Как он надувается, где находятся сигнальные ракеты, краска, растворяющаяся в океанских водах, чтобы легче обнаружить потерпевшего, и, если я не ошибаюсь, как пользоваться порошком для отпугивания акул. Всё это на тот случай, если Боинг-707 сделает вынужденную посадку в океане.
Я следил за отнюдь не таким уж весёлым напутствием стюарда по инструкции пользования спасательными средствами с наглядными картинками. Инструкция эта лежала в спинке кресла рядом с так называемыми гигиеническими пакетами. Они мне не потребовались. Еще бы, к тому времени от первых полётов на планерах я, наверное, провёл в воздухе многие сотни или даже тысячи часов, но тошнотворное ощущение от напутствия стюарда сопровождало меня всю дорогу. Не буду корить бельгийскую авиакомпанию “Сабена”, которой принадлежал американский Боинг-707, но было в нём тесно. Колени сидящего напротив пассажира упирались в мои. Жарко, душно и дымно от сигар. Американцы курили не переставая. После великолепного комфорта ТУ-104, что домчал меня и моих товарищей из Москвы в Брюссель, многочасовое путешествие через океан на Боинге мне показалось поистине адовым.
Сквозь разрывы облаков чернела пучина океана без малейшей светящейся точки. Ни корабля, ни судёнышка. Впрочем, разве его заметишь? Иногда нас подбрасывало, покачивало. Это для меня было внове, так как ни на ИЛ-18, ни на АН-10, ни на ТУ-104 я не ощущал никакой качки, не чувствовал её, даже когда ТУ-104 летел над Гималаями. Но может быть, над океаном сильнее сказываются воздушные течения?
Посматривая в окно на грязные ватные тучи, я попробовал представить себе ощущение парашютиста перед прыжком, примерно с такой высоты. А ведь прыгали девушки с 7 тысяч метров и без кислородного прибора. Вспомнил это потому, что после своих рекордных прыжков парашютистки прилетели и на слёт. Думал, что встречу рослых мускулистых атлеток, вроде метательниц диска или копья. Эдаких современных амазонок. Но когда меня познакомили с Натой Бабушкиной, Симой Блохиной и другими парашютистками, то я глазам своим не поверил. Хрупкие девчушки невысокого роста с застенчивыми улыбками, и никакой героики в лице. Однако все ребята-планеристы с самых же первых дней называли парашютисток — “героические девушки”.
Планерист-рекордсмен как-то рассказывал мне:
