Жил я в Коктебеле на даче “Адриана”. Дача эта давно была национализирована и, наверное, принадлежала какому-нибудь богатею, который назвал её именем жены или другой любимой женщины. Название привилось: “Адриана” и “Адриана”. Так легче запоминать.
Однажды, поднявшись по лестнице, я открыл дверь в свою комнату и остановился в смятении. На кровати сидел рослый человек могучего телосложения в военной гимнастерке с орденами и, наклонившись, снимал сапоги.
Уже вечерело, синели окна, в комнате царил полумрак, скрадывающий черты знакомого лица. Поблёскивали только ромбы на петлицах гимнастёрки. Их оказалось четыре. В то время они означали самое высокое военное звание.
Не успел я опомниться, как услышал:
— Вы разве здесь живёте?
Вероятно, по голосу и узнал Роберта Петровича Эйдемана, героя гражданской войны, председателя Осоавиахима. Он прибыл на слёт и уже успел посмотреть демонстрацию радиоинструктажа планеристов в полёте. Роберт Петрович заинтересовался этим методом обучения, который помог бы решить задачу подготовки 100 тысяч планеристов за год. Ведь это он расспрашивал меня о том, насколько просто управление аппаратами и могут ли справиться с этим инструктор и будущий пилот без специальной длительной подготовки? Да, это я всё хорошо помню, но почему же меня удивило, что здесь рядом с моей комнатой — я-то их перепутал по рассеянности — вдруг встретил такого большого военачальника?
Я бормотал какие-то извинения. Простите, мол, ошибся.
Со слов товарищей, работавших под руководством Р.П.Эйдемана, мне стало известно, что до того как его назначили председателем Центрального совета Осоавиахима, он возглавлял Военную академию имени Фрунзе, воспитывал командиров Красной Армии. Немало его воспитанников стали видными полководцами и через несколько лет в защите Родины прославили себя подвигами и воинским талантом. Я знал чуть ли не всю биографию коммуниста Р.П.Эйдемана, бывшего подпоручика царской армии. Знал, что он воевал против Колчака, Краснова, Деникина, Врангеля, причём в годы гражданской войны ему было примерно лет двадцать пять, как и мне тогда, когда показывал ему свои радиоигрушки. Ну что ж, каждому своё — видимо, я поздно родился. Да, я знал весь его жизненный путь, кроме того, что Р.П.Эйдеман был к тому же поэтом. Причём настоящим, профессиональным, автором нескольких книжек. И не только стихов, но и рассказов. Первый сборник своих стихов он опубликовал в пятнадцать лет, а я в его годы, да и позже, лишь пробавлялся стишками.
У Р.П.Эйдемана “параллели” сошлись, переплелись и так протянулись до конца жизни. Мне трудно было представить, как он мог сочетать призвание военачальника с поэзией? Когда он мог писать при такой исключительной занятости? Невольно возникает мысль: а зачем такому человеку, прожившему прекрасную жизнь, добившись благодарной признательности народа за беззаветное ему служение, продолжать вторую жизнь на тернистых путях литературы?
Мне кажется, что Р.П.Эйдеман потому-то и продолжал заниматься литературой, что прожил прекрасную жизнь, и ему есть о чём рассказать читателю, выявить своё отношение к жизни в стремлении подсказать, как устроить её получше.
Работая над этой книгой, в поисках материалов, которые бы помогли мне критически оценить свои давние впечатления, проанализировать их с позиций уже много повидавшего человека, обратил внимание на недавно найденные стихи Роберта Эйдемана. В них меня покорила взволнованная гражданская лирика, скажем в “Первом письме к сыну”, или сдержанная мужская печаль от расставания с другом в стихотворении “Прощание”. Я процитирую лишь две последние строфы:
Но в этот вечер молчаливо
Сидим у лампы я и ты.
Дым папиросный прихотливо
Ползёт на поздние цветы.
Всё было сказано, что надо,
скуп на слова великий век.
И только теплится во взглядах
любви и дружбы нежный свет.
Роберт Эйдеман — уж очень непривычно мне писать о нём без отчества, как принято в литературе, — признавался в предисловии к одному своему сборнику, что для литературного творчества у него оставались только редкие передышки между работой. И стихи, которые я только что процитировал, были датированы тем годом, когда Эйдеман был на слёте.
Если бы тогда попался на глаза упомянутый сборник, то вряд ли на примере Эйдемана я вновь стал бы пытаться сочетать основную работу с литературой. Ведь мне пока ещё нечего было сказать читателю. Да и мера таланта другая.
Мне кажется, что при всей сложности этого вопроса существует понятие талантливого человека, так сказать, вообще. Ведь нередко мы говорим: “Он талантливый человек”, отнюдь не дифференцируя это понятие — талантливый поэт, талантливый скрипач, талантливый спортсмен. Ещё реже мы говорим — талантливый организатор, талантливый воспитатель. И если говорить об Эйдемане, то в нём сочетались таланты и организатора, и воспитателя, и поэта, и рассказчика. Может быть, тогда правомернее назвать его “талантливый человек”, так как такому человеку свойственны и сердечность, доброта, понимание прекрасного… Целый комплекс душевных качеств.
