Прошла еще минута, прежде чем Пенни принялась действовать. Она завела мотор. Быстро сдала назад. Ударилась бампером о колонну. Вцепившись в руль, утопила педаль в пол. Впереди – стена. Серая стена с желтыми стрелками на черном фоне, они указывали в сторону выхода. Пенни показалось, что стрелки подмигнули, одобрив ее решение.
Столкновение произошло за считаные секунды. Боли не было. Лишь грохот и треск стекол. Накрыла спасительная темнота.
Звезда «Планеты Красной камелии» попала в аварию в Беверли-Хиллз. Выезжая из паркинга жилого комплекса, актриса не справилась с управлением – произошло столкновение автомобиля с бетонной стеной.
Звезду экстренно госпитализировали в частный медицинский центр в Беверли-Хиллз. Сейчас состояние актрисы оценивается как среднетяжелое.
Причина аварии пока неизвестна. Полиция ведет расследование.
В шесть лет Энн упала с дерева и сломала руку. Перелом был закрытый, поэтому понять, насколько все плохо, без осмотра врача и рентгена не представлялось возможным. Энн не кричала, лишь молча глотала слезы, придерживая распухшую руку. В тот день она неохотно разговаривала, в том числе с врачами. К счастью, шкала Вонг – Бейкера, созданная для оценки интенсивности боли, к тому времени уже использовалась в больницах по всему миру. Из шести картинок с изображением лиц (от улыбающегося лица – отсутствие боли, до плачущего крокодильими слезами – нестерпимая боль) Энн выбрала четвертое – лицо со слегка опущенными бровями: средняя боль. Она не любила признаваться в слабостях, даже в детстве.
Странно, что после смерти любимых вспоминаешь такие мелочи, но именно об этом я думаю во время похорон, понимая, что на шкале боли не нашлось бы лица для описания моего состояния. Полагаю, мама думала бы о том же, если бы перестала плакать. Раньше я никогда не видела ее слез. Она злилась, расстраивалась, печалилась или молчала, но никогда не плакала. Болезнь Энн перевернула все вверх дном.
Солнечные лучи неуместно жизнерадостно отражаются в поверхности гроба; будь он любым другим предметом, находясь мы в другом месте, я порадовалась бы им. Однако радоваться сейчас приходится довольно удручающим событиям, например тому, что я не видела тело Энн, после того как его покинула душа. В памяти не останется ее пустых глаз, посиневших конечностей и бездыханной груди. Закрытые гробы – поистине одно из величайших изобретений человечества. Благодаря ему я не узна́ю, в каком платье ее отправили в последний путь. В жизни существует то, о чем лучше не иметь представления.
Каково это – лежать на глубине пяти футов в застывшей тишине, в кромешной тьме, которую Энн, к счастью, даже в детстве, не боялась. Каково это – лежать с вечно закрытыми глазами, видеть нескончаемые сны или не видеть ничего, покоиться месяцы и годы, пока не останется ни воскресного платья, ни собственной оболочки. Жуткое опустошение. Вечное равнодушие к матери, к отцу – ко всему и вся. Именно через это я заставила ее пройти. И именно за это я ненавижу себя больше всего, ненавижу так сильно, что без раздумий поменялась бы местами.
Я безуспешно отгоняю мысли о смерти, поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на измученное, мрачное лицо матери, я вижу потухшие глаза и ввалившиеся щеки, на которых не высыхают слезы. Она не произносит ни слова, только снова и снова заходится в плаче, стоя у вырытой могилы, куда опустили гроб. Папа обнимает ее за плечи, хмуро наблюдая за происходящим. Он выглядит так, будто не понимает, как до этого дошло и почему он здесь.
Сколько себя помню, папа был упитанным мужчиной с зелеными, словно летняя трава в тени, глазами, излучающими мудрость, спокойствие и доброту. «И мухи не обидит» – вот это про него. Сейчас он расстался с десятком фунтов, а вместе с ними потерял и все остальное, что я так любила в нем: сочувствие, сострадание, участие. Его выпотрошили, словно чучело, и, хотя он выглядит живым, внутри пустота.
Я наблюдаю за родителями, стоя поодаль, до боли хочется обнять их, погладить маму по щеке и утереть слезы, схватить папу за плечи и встряхнуть. Я хочу сказать им, что я здесь, что они не одни, я все исправлю, когда пойму как.
Когда первые комья земли ударяются о крышку гроба, мама вздрагивает и плачет еще сильнее, но не отворачивается, не оставляет Энн до самого конца, хотя знает, что та не стала бы ее винить.
Когда мама уходит, высвобождаясь из тисков, папа стоит какое-то время, а после медленно и неохотно идет за ней.
– Стивен!
Я нагоняю его, как только он оказывается на безопасном расстоянии от остальных: не хочу, чтобы нас слышали. Он оборачивается, зеленые глаза темнеют, превращаясь в карие.
– Меня зовут Пеони.
