– Да, Лорейн говорила.
– Я не помогла вашей дочери…
Он поджимает губы.
– Но, возможно, помогу вам, – продолжаю я. – Я имею в виду материально, если что-то нужно.
– Спасибо, но теперь нам ничего не нужно. – Отец холоден и отстранен, как никогда.
– Постойте!
Я подхожу ближе, чтобы не позволить ему сбежать.
– Во время нашей последней беседы Энн кое-что сказала. Это касается вас.
Он прищуривается.
– Она знала, что вы хотите развестись, но… просила не делать этого.
Я столько всего испортила, начав когда-то по-крупному лгать, но об этой лжи я жалеть не стану. Я люблю Энн и уважаю ее решение, но не смирюсь с ним: родители должны быть вместе! Они не справятся в одиночку, после стольких лет они не смогут.
– Что, простите?
– Она чувствовала, что между вами что-то не так, но хотела, чтобы вы не винили себя и не расставались после ее смерти. Она просила передать вам это.
Его лицо перекашивается то ли от злости, то ли от боли.
– Вы ничего о нас не знаете. – Глаза блестят от подступивших слез.
– Я знаю, что жена любит вас, и вы не должны оставлять ее.
– Пенни… – выдыхает он. – Я понимаю, вы знаменитость, в том мире, который нам никогда не будет доступен, ваше мнение многое решает, но для меня все, что вы сейчас говорите, ничего не значит. Я благодарен вам за то, что встретились с Энн и пришли сегодня, – для нее это было важно. Но известность не дает вам права лезть в чужие дела. Это моя жизнь, и я поступлю так, как считаю нужным. – Он уходит, ставя жирную точку в нашем быстротечном разговоре, которую я, как бы ни хотела, не превращу в запятую.
Папа никогда не был холоден и строг со мной, от осознания того, что я окончательно потеряла одного из самых близких людей, перед глазами все расплывается. Подкатывает новая волна слез.
Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть темный силуэт вдали. Я понимаю, что это мужчина, но потертые джинсы и черный джемпер вижу, только когда он подходит ближе. Волосы, как и всегда, торчат в разные стороны. В руках красные камелии. Я подхожу к нему.
Ричард Бэрлоу кладет цветы на свежую могилу. Он смотрит на выбитые на надгробии слова: «Любимой и любящей дочери». Он спокоен, его ничем не проймешь, но время от времени что-то едва уловимо меняется в лице.
Когда он обращает на меня внимание, я отвожу взгляд. Неловкая тишина затягивается.
– Я никогда не сталкивалась со смертью раньше. В фильмах это выглядит трагично, но… величественно, что ли. На самом деле ужасно то, что жизнь так хрупка. Я только сейчас это поняла.
– Всегда так. Кто-то обязан умереть, чтобы все остальные начали ценить жизнь.
– В последние дни я все думаю, почему люди вообще должны умирать.
– Может, чтобы новым легче дышалось.
– Разве это не глупо? Все равно что строить дом, чтобы потом снести.
Ответа не следует.
– Не ожидала, что вы придете.
– А я знал, что ты будешь здесь.
– Я ужасно себя чувствую.
– Добро пожаловать в мой мир!
– Вы принесли камелии.
– Энн сказала, что «Планета Красной камелии» – ее любимая книга.
– Я думала, – голос срывается, – я думала, вы злитесь на меня за то, что я втянула вас в это.
– Злился.
– Что же изменилось?
– Этой ночью я написал целую страницу. Мою первую страницу после пятилетнего перерыва. До этого я и строчки выдавить не мог. Это что-то да значит… Мне снова есть что сказать миру.
– О чем она?
Он вопросительно смотрит на меня.
– Эта страница?
– Не скажу.
– «Не скажу», – ответил он тихо и качнул головой, – беззлобно поддразниваю я. – Ответите еще на один вопрос?
Он молчит, но по взгляду я понимаю, что он не возражает.
– Если у вас получится написать новую книгу, вы позволите ее экранизировать?
– А ты уловила суть, да?
– Ну так что?
– Разрази меня гром, если я позволю хоть кому-то из этих ублюдков снова перекроить мои труды.
Повисает тишина.
Он прищуривается и оглядывает меня.
– Я хочу сказать кое-что, Пеони Прайс. – Не дожидаясь разрешения, он продолжает: – Я встречал много людей, большинство из них – позорные представители человеческого рода, мешанина неоправданных амбиций и жажды наживы. Они не обладают важным качеством – критическим мышлением, и вообще каким-либо мышлением. Ты будешь встречать таких людей всю жизнь, сколько бы лет тебе ни было, – таково это общество. Но ты не принадлежишь ему. Ты плывешь против течения. И это немало.
– Я думала, вы считаете меня ненормальной.
– Все мы ненормальные, просто одни скрывают это лучше других.
Я не ждала добрых слов от Бэрлоу, но они делают этот день не таким безнадежным.
– А вы не говнюк.
– Еще какой.
– Ладно, может, и говнюк, но не стопроцентный засранец. Вы хотите им быть, потому что так легче жить, но не стоит обманывать себя. Я прочитала вашу книгу. Вам необходимо писать! Амелия была бы не против, наоборот, она хотела бы, чтобы вы писали, потому что это ваш способ выражать себя, показывать себя миру, а самое главное – смиряться с ним. Эти книги не просто товар, не просто строчки и страницы, события которых переносят на экраны, – это вы.
– Ты готовила эту речь, да?
– Только последнюю ее часть.
