Солнце выглядывает из-за облаков, освещая могилу Энн, словно прожектор актера на сцене. Мы оба замечаем это, но ничего не говорим.
– Так что она выбрала? – интересуюсь я.
– Она?
– Скарлетт. Я много думаю об этом и каждый раз злюсь, не зная, что случилось дальше.
– В фильме же есть концовка.
– Она не ваша.
Я посмотрела экранизацию после того, как прочла книгу, но старалась не вспоминать, ведь Пенни Прайс – новая звезда Голливуда, полая фигурка, деньги и слава выжали ее как лимон. Однако никто почему-то не замечает этого. Удивительно, как люди не обращают внимания на очевидное.
Единственное, что спасло фильм, – первоисточник, главное детище в жизни Ричарда, а также Итан. Сколько бы он ни пил и что бы ни делал, бездарным актером его не назовешь. Неужели талант и гений даются только в паре с тяжелой судьбой, полной страданий и потерь?
С тех пор как я поняла, что во мне нет таланта к актерству, я чувствую себя не просто несчастной, но еще более никчемной, чем прежде. Ведь у каждого из тех, кого я знаю, есть истинный талант, дар, который помогает им жить. Ричард – гениальный писатель, мастер слова, способный передать сложные чувства простыми фразами. Итан – великолепный актер, умеющий показать весь спектр человеческих эмоций в красоте и уродстве, скрыв собственные. Крег – талантливый фотограф, который может запечатлеть миг и навсегда оставить его в памяти. Мелани – прирожденный дипломат, обладающий цепкой памятью, здоровым прагматизмом и обостренным чувством справедливости. А я… я Пеони: на конкурсе талантов среди танцоров, певцов, чтецов и фокусников я буду великолепно… жевать бургеры с закрытым ртом.
– Как ты думаешь? – Вопрос Бэрлоу так неожиданно прерывает мои мысли, что я вздрагиваю.
– Думаю… думаю, она забрала камелию. После случившегося некуда отступать.
– А я не знаю. Я не написал концовку, поэтому понятия не имею, чем все закончится. Эта история появилась в голове случайно, а потом разрослась до огромной вселенной. Я думал, что со временем ответ появится, но в конце герои окончательно вырвались из-под моей власти. Они стали людьми, настоящими, живыми существами, и скрыли от меня свои замыслы. И я решил не обманывать себя и читателей… Я дал каждому возможность выбирать самому.
Энн говорила, что книги подобны зеркалам: они отражают душу читателя. Означает ли мой выбор, что я плохой человек?
Бэрлоу прячет руки в карманы джинсов, готовясь уйти.
– И что, даже не дадите совета?
– Пожалуй, это единственное, что может сделать такой старик, как я.
В эту минуту он почему-то выглядит так, словно вмиг постарел лет на тридцать.
– Что бы там ни было, помни: выбор говорит о человеке больше, чем все остальное.
– Ваша мысль?
– Нет.
– Вашей жены?
– Нет. Джоан Роулинг.
– И что мне с этим делать?
– Ты разберешься. Ты совсем зеленая, но не бестолковая.
Он крепко пожимает мне руку и удаляется, вместе с ним ускользает нечто важное и нужное, словно я окончательно потеряла всех, кто помог бы выбраться.
Вдруг Бэрлоу совершает то, чего я никак не ожидала: он победно вскидывает кулак в воздух, как Джадд Нельсон в фильме «Клуб “Завтрак“», будто говорит: «Все получится – действуй!»
Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает из виду.
Большинство людей не любит больницы. Пиканье аппаратов, прозрачные трубки, капельницы, запах медикаментов и медсестры мало кого приводят в восторг. Но Пенни была не из их числа. По сравнению с жизнью в родительском доме, а после и в своем на холмах в Беверли-Хиллз пребывание в больнице казалось раем. Ежедневные осмотры врача, правильное, а главное – регулярное питание, милые медсестры и тишина. Никаких съемок, фотосессий, фанатов, автографов и звонков.
За полтора месяца пребывания в больнице она оправилась, но притворялась, лгала доктору о самочувствии, чтобы не возвращаться домой, – что угодно, только не домой.
– Пресса так раздула эту историю с аварией. – Лили говорила об этом буднично и снисходительно, будто речь шла о неудачном наряде, выбранном для ковровой дорожки. – Пришлось попросить полицию сделать официальное заявление о неисправности в твоей машине, а не то журналисты и дальше копались бы в этом деле.
Они обе знали правду, но никогда не говорили об этом. Пенни осознавала, что мать не поймет ее, а Лили не хотела обсуждать произошедшее, поскольку тогда это стало бы правдой.
– Хотя бы мне не лги, – попросила Пенни, погладив гипс.
Лили сделала вид, что не услышала, подошла к больничной кровати и села, обхватив рукой ногу дочери.
– Доктор Трэйн говорит, что после снятия гипса ты можешь поехать домой. Поживешь у нас пару недель. Как думаешь?
– Рука ноет, – отстраненно отметила Пенни.
Рука ныла и к тому же чесалась, особенно по ночам. Но это было ничто по сравнению с тем, что Пенни испытывала тем вечером, вдавив педаль в пол.
– Ну это нормально, – улыбнулась Лили. – Завтра гипс снимут, и будешь как новенькая.
– Завтра, – прошептала Пенни. Она носила бы его всю жизнь, если это помогло бы избежать съемок и пристального внимания прессы. – А потом? Что будет со мной потом?
– Как хорошо, что ты спросила!
