Я сажусь на стул возле окна, а она отрезает кусочек и кладет на тарелку, потом садится рядом.
– А вы не будете?
– С тех пор как Энн заболела, я плохо ем, как и она.
Я замираю, не в силах откусить ни кусочка.
– Сегодня она такая бледная, – отмечаю я.
– Да, очень бледная, – отзывается она сиплым голосом, – почти сливается с постельным бельем. Обычно она такая, когда ей совсем плохо. Боюсь, однажды я не увижу ее совсем.
В этот миг сердце превращается в клубок ниток, каждая из которых больно рвется одна за другой.
– Знаете, я хотела попросить вас… – Только не плакать.
Мама немного медлит, но все же кивает, а я мысленно выдыхаю. Она встает и выходит из кухни, возвращаясь с квадратным отрывным листом, где написан заветный номер. Я кладу его в нагрудный карман, ближе к сердцу. Мама снова устраивается рядом.
В проходе появляется мрачный, словно призрак старого замка, Бэрлоу. Глаза красные. Он все же всплакнул? Кто бы мог подумать! Писатель-циник плакал, сидя у кровати умирающей девочки, – событие достойное первых полос газет.
Он проходит на кухню и опирается ладонями на спинку стула. В тишине мы обе выжидающе смотрим на него.
– У вашей девочки острый и живой ум. Вам есть чем гордиться.
Мама молчит, я опускаю взгляд. Пусть все в этом мире вверх дном, но Энн – та же девочка с умным лицом и проникновенными глазами, которые скоро навсегда закроются. Из-за меня.
– Мистер Бэрлоу, может, присядете? – предлагает мама. – Отрежу вам пирога.
– Нет уж. – Он хлопает себя по карманам, пытается что-то в них найти, но не преуспевает. – На сегодня с меня хватит благотворительности.
Не прощаясь, он покидает комнату.
– Извините. Он немного не в себе после смерти жены.
Немного не в себе последние пять лет. Или всю жизнь. Хотя чего уж там, я бы тоже спятила, если бы написала столько книг.
– Думаю, вам лучше поговорить с ним, чтобы он не сделал ничего дурного, – отвечает она и печально добавляет: – Жаль, что так вышло. Наверное, не нужно было ему приходить…
– Не принимайте это на свой счет. Он сам по себе довольно мрачен и уныл – жестокая плата за интеллектуальную одаренность.
Я прощаюсь с ней, вскакиваю и следую за Бэрлоу. Нахожу его на крыльце. Он стоит, не шевелясь, и как-то зло смотрит вдаль, словно пытается испепелить все взором. Руки спрятаны в карманы.
– Вы хорошо поговорили? – интересуюсь я.
Он поджимает губы.
– Энн передаст моей жене все, что я просил, как и обещала… И я встретился с ней, как и обещал. А ты ушла, оставив меня наедине с умирающим ребенком, хотя обещала не делать этого. Но к чему обиды, верно? Ты ведь слишком богата и знаменита, чтобы держать слово.
– Простите, если бы я осталась, было бы хуже.
– Я сделал это ради жены! – вырывается у него, правая бровь подергивается. – Я сделал это ради Амелии, – спокойнее продолжает он. – Ты же спрашивала… так вот я сделал это ради нее, чтобы почтить ее память. Когда она умирала, меня не было рядом. С тех пор ее голос преследует меня. Ее голос заглушает мои собственные мысли, из-за чего я не могу нормально жить, а главное – не могу писать.
Когда ты свалилась как снег на голову с просьбой навестить больную раком девочку, я сразу сказал себе, что не стану. Мой фонд помогает онкобольным, меня просили о посещениях сотни раз, но я никогда не соглашался – думал, это будет несправедливо по отношению к Амелии, ведь рядом с ней в тот день меня не было. Я все решил для себя, но ночью после твоего прихода не сомкнул глаз, а под утро, когда уснул, увидел ее. Она смотрела на меня с таким осуждением, что в тот день я чуть не полез в петлю. Однако я трус и не сделал этого, а потом решил, что нужно исполнить ее волю и забыть об этом. Но я серьезно просчитался, потому что эта девчонка долго будет стоять перед глазами.
– Я понимаю, что вам больно. Признавать ошибки тяжело, особенно когда не делал этого так долго. Я безмерно благодарна вам за визит.
– Мне не нужна благодарность. Я хочу покоя, – бросает он и спускается по лестнице.
Я нагоняю его.
– Вас подвезти?
– Я воспользуюсь своим транспортом.
– Это каким?
– Ногами.
Он идет в противоположную от «кадиллака» сторону.
– Простите, если причинила вам боль, – тараторю я, семеня следом. – Я искренне сожалею. Но вы… вы все сделали правильно.
Повисает тяжелое молчание. Я жду, когда он окончательно разозлится и пошлет меня к черту, но он этого не делает. Мы идем пять минут, десять, а может, и дольше, пока он не успокаивается. Я исподтишка поглядываю на лицо цвета лягушки, упавшей в обморок.
– Что? – бурчит он, вжимая шею в плечи.
– Извините, просто у вас такой вид…
– Какой? Будто меня дважды шибануло молнией?
– Ну нет… Всем известно, что молния не бьет в одно и то же место два раза.
– Конечно, бьет! Молния представляет собой громадный электростатический разряд, который не способен запомнить, где он был прежде, – отрезает он профессорским тоном.
Я умолкаю, выжидаю немного.
– Не поверите, – начинаю я, – но эта девочка дорога мне.
