– О нет, не надо этого, – отмахивается Бэрлоу, – давайте быстрее покончим со всем.
Мамино лицо искажается в недоумении. Я убедила ее в том, что Бэрлоу сам пожелал встретиться с Энн.
– Мистер Бэрлоу имеет в виду, что хочет побыстрее познакомиться с Энн.
– Она… она наверху. Пойдемте! – Мама показывает на лестницу, но, перед тем как подняться, мы проходим в ванную, чтобы вымыть руки. Каким бы великим ни был Бэрлоу, для него нет исключения из правил, призванных обезопасить Энн от возможных инфекций.
– У вас очень милый дом, – отмечаю я, кивая на фотографии на стене. Такие же, как были при мне, но без меня.
– Спасибо.
Втроем мы останавливаемся у двери, ведущей в комнату Энн. Я и Бэрлоу смотрим со страхом на белое дерево, не решаясь произнести ни слова.
– Я скажу ей, что вы пришли. Ей ни к чему лишний стресс.
Мама тихо приоткрывает дверь и скрывается за ней.
– Если бы я не знала вас, то подумала бы, что вы волнуетесь. У вас глаз подергивается.
– Это судорога.
Через какое-то время мама приглашает нас войти. Энн еще сильнее побледнела, синяки под глазами потемнели, кожа посинела, а руки покрылись мелкими красными пятнами. Огонь в глазах потух. Похоже, ее чем-то накачали, чтобы избавить от боли, но появление Бэрлоу слегка оживляет ее.
– Здравствуй. – Он подходит ближе и легонько пожимает Энн руку.
– Что ж, я оставлю вас ненадолго, – предупреждает мама и удаляется. Я не уверена, но, кажется, на ее глазах выступили слезы.
– Пеони. – Энн больше ничего не говорит, но одним словом выражает множество чувств.
Мне становится дурно, я судорожно покачиваю головой и подхожу к окну, у которого стояла сотни раз до этого. Молчу, остаюсь сторонним наблюдателем, словно автор в книге, – сейчас не мое время.
Бэрлоу садится на край кровати.
– Я Ричард.
– Я знаю. Я Энн.
– И я знаю.
– Вы… вы мой любимый писатель…
– И это мне известно. – Я впервые вижу его таким спокойным и добрым, отчего становится хуже, ведь это означает, что дела совсем плохи.
– О чем же ты хочешь поговорить, Энн?
– Я мечтала увидеть вас, но никогда не думала, что это произойдет… Теперь я не знаю, что сказать. – Голос еле слышен.
– Наверное, не зря говорят: будь аккуратен в своих желаниях, потому что иногда они сбываются.
По спине бегут мурашки от того, как он это произносит.
– Я читала все ваши книги. Они такие… такие… – ей не хватает воздуха, чтобы продолжить, – они будто говорят от имени человечества.
– Это неправда.
– Но в них есть все, что заботит меня.
– Они помогают тебе найти ответы на вопросы?
– Не всегда, но чаще всего да.
– Я рад. Рад, что ты так это видишь, что кому-то искренне нравится то, что я когда-то написал. Но только не воспринимай все слишком прямо. Я ведь тоже человек и тоже ошибаюсь.
– Вы пишете сейчас что-нибудь?
– Нет, сейчас нет.
Она опускает взгляд. Я знаю, что это значит: она собирается задать вопрос. Вопрос, который ему не понравится.
– Я читала, что вы перестали писать после смерти жены. Она болела раком…
Он на миг отворачивается, сжимая челюсти так, что желваки ходят на скулах, но он не может нагрубить ей, не может ответить так же, как ответил бы мне.
– Это так, – наконец выдыхает он.
– Я часто думаю, что меня ждет там… – Она поднимает глаза к потолку.
Слезы подкатывают с новой силой. Щиплю себя за локоть и прикусываю щеку. Причиняю себе боль, чтобы сдержать рыдания.
– Как думаете, я встречусь с ней?
– Я очень хочу в это верить.
– Если так, то передайте ей послание.
– Послание?
– На случай нашей встречи. Я все передам, обещаю.
– Что ж, скажи ей, что не было ни дня за эти пять лет, когда я не вспоминал бы о ней, что мне жаль и что… я до сих пор люблю ее больше жизни.
Я покидаю комнату, не в силах попросить прощения. Прислоняюсь к стене и позволяю себе поплакать. Почти сразу беру себя в руки и вытираю слезы, сдерживая бушующий вулкан внутри. Нельзя истерить! Что, если мама увидит? Ей и так нелегко.
Когда-то в доме, похожем на этот, в конце коридора была дверь в мою комнату, но здесь – глухая стена, на ней висит несколько фотографий Энн. Я захожу в ванную, чтобы умыться. Раньше мы с Энн делили ее на двоих, но вскоре ею никто не будет пользоваться…
Спускаюсь на первый этаж и сталкиваюсь взглядом с мамой. Она взволнованна, ожидает, пока чужаки покинут дом.
– Все хорошо? – интересуется она.
– Они родственные души, им есть о чем поговорить без чужих ушей и глаз.
– Может, я могу вам что-нибудь предложить?
Мы проходим на кухню, где я собираюсь сесть на привычное место справа, но здесь всего три стула.
– Присаживайтесь, пожалуйста, – просит мама и ставит на середину стола пирог.
У меня отвисает челюсть, ведь мама никогда не готовила ничего сложнее тостов, и даже они всегда пригорали. Папа не раз шутил по этому поводу, однако мама никогда не обижалась – все, включая ее, знали, что он прав.
– Вы… вы приготовили это для нас?
– Да. – Она берет нож и ставит тарелку на стол. – Когда по вашей просьбе со мной связался Томас Бэрлоу и сказал, что вы и Ричард навестите нас, я решила, что нужно как-то отблагодарить вас.
– Это, – лепечу я, покачивая головой, – совсем необязательно.
