Я замираю. Не думала, что он так открыто и непринужденно заговорит об этом и что это принесет боль. И нет, мне не жаль денег, в конце концов, они мне не принадлежат, но жаль, что Пенни приходится покупать любовь собственных родителей таким образом. В груди щемит, ноет и пульсирует, но я приказываю себе успокоиться.
– Думаю, если ничего не выйдет с Далтоном, я сам стану продюсером фильма… А что? – Он с вызовом смотрит на меня, хотя я не спорю. – У меня получится. Мы с мамой снимем великолепный фильм, и нам нужна твоя поддержка.
Не понимаю его! Он видит это и тут же добавляет:
– Денежная поддержка. Думаю, на первых порах двести тысяч должно хватить.
– Видимо, это будет очень бюджетное кино.
– А это… это не на фильм, а на базовые расходы.
За двести тысяч я окончила бы колледж и купила домик в Ланкастере, Стоктоне или Палмдейле. Как-то папа – мой настоящий папа – сказал, что четверть населения, взобравшаяся на самый верх, понятия не имеет, как живут остальные три. Очевидно, он знал, о чем говорил.
– Двести тысяч! – Мне только и остается, что горько усмехнуться. – Мы же знаем, что ты можешь взять больше, выпотрошить мои счета до цента.
– Дорогая, мы уже говорили об этом. Ты понимаешь, что нам с мамой надо на что-то жить и вдохновляться, чтобы творить. Ты сейчас в непростом положении и в тяжелом состоянии и, возможно, не видишь перспектив, но они есть.
– Как вы можете так поступать с ней?
Вопрос повисает в воздухе. Я мну ткань светло-голубого платья. Все надежды и порывы рассыпаются, словно карточный домик, а ведь я собиралась поделиться с ним, рассказать о самом сокровенном, но он так увлечен карьерой и деньгами, что хочется встряхнуть его или ударить, чтобы привести в чувства.
Выбираясь из мыслей, я прислушиваюсь к отголоскам разговоров. Гости рассуждают о незнакомых мне людях и событиях, говорят о моде, кино и о том, о чем вчера писали в таблоидах, – они говорят ни о чем.
– Ты не видел Итана?
Стенли отвечает не сразу.
– Он здесь. Я видел его минут двадцать назад, – отстраненно отзывается он.
Жаль его. Жаль, что так бессмысленно прошла его жизнь под гнетом амбиций, в погоне за успехом и признанием.
– Когда-нибудь станет легче? – спрашивает он вдруг, голос меняется – в нем будто что-то трескается.
Я подхожу ближе и кладу руку ему на плечо, он вздрагивает.
– Это лишь первая фаза. Первые пятьдесят лет, – произношу я таким же тоном, как когда-то Ричард Бэрлоу. – Потом, говорят, отпускает.
Во мне все еще теплится огонек надежды. Неужели я поговорю с ним? Поделюсь, заставлю услышать и поверить. Сейчас, пока он не скрылся в толпе богачей, потягивающих шампанское.
– Знаешь, я хотела кое-что рассказать тебе, что-то важное. Не знаю, поймешь ли ты, но мне необходимо…
– А вот и он! – Стенли показывает на Эндрю Далтона, стоящего у окна. Кровь отливает от лица, руки слабеют. – Я должен идти. Не стоит заставлять его ждать.
– Так мы сможем поговорить?
– Да-да, – отмахивается он. – Конечно, мы поговорим, но сейчас мне нужно идти. Кто знает, сколько сценариев ему предложат, пока я до него доберусь.
Я провожаю взглядом белый костюм. Слежу за отцом через окно. В гостиной он пожимает руку Далтону, очаровательно улыбается ему и приглашает пройти в сад.
Гости медленно усаживаются за столы, а я иду в дом искать Итана. Внутри тихо, и только из кухни раздаются звуки: официанты наполняют бокалы, выкладывают еду на блюда и выносят в сад.
Я выуживаю из клатча телефон и дрожащими руками набираю Итана.
– Оставляйте сообщение или не оставляйте – мне плевать, – заявляет его голос на автоответчике.
Не понимаю, зачем отключать телефон, если он здесь? Кидаю телефон и клатч на диван и отправляюсь на второй этаж. Стены вдоль лестницы украшает то же безумное искусство.
Я рыщу по всему дому: заглядываю в кабинет, в спальню для гостей, проверяю все остальные комнаты, но остаюсь ни с чем. Вдруг слышу женский смех за последней, плотно закрытой дверью, прижимаюсь к ней ухом – ничего. Приоткрыв дверь, осторожно захожу. Женский голос доносится из ванной. Я заглядываю туда под бешеный сердечный ритм.
Итан страстно целует блондинку, которая, судя по рукам – ее лица я не вижу, – в несколько раз старше его. Я цепенею и забываю, как дышать, когда понимаю, что эта блондинка – Лили Прайс, мать Пенни. Язык прирастает к нёбу. Я пячусь и на подкашивающихся ногах несусь прочь.
Я безуспешно пытаюсь совладать с внезапно нахлынувшим потоком мыслей. Сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы унять дрожь. Хочу что-нибудь разбить, разрушить идиллию дома, но вовремя одергиваю себя. Разминаю шею. Вдыхаю и выдыхаю.
