Я ворочаюсь в кресле, пытаюсь устроиться удобнее и судорожно соображаю, как себя вести. Смотреть на нее, не отводя взгляда, как-то неуместно, но и рассматривать интерьер тоже. Я будто впервые открываю Уголовный кодекс штата Калифорния, с ужасом осознавая, что придется иметь со всем этим дело.
– Пенни, ты замечательно выглядишь. – Филлис держится с достоинством и спокойствием, как красивая птица, а я на ее фоне – голубь.
– Правда? Многие с вами поспорили бы.
Заголовок таблоида всплывает в голове, загораясь ярким неоновым светом: «Пенни Прайс показала поправившиеся бедра, обтянув их кожей».
– Например?
– Вы не читаете новости?
– Только из проверенных источников.
– Элайза, например. Она считает, что я… – я пытаюсь подобрать слово, но не выходит, – толстая.
– Она сказала об этом?
– Не такими словами, но да…
– А ты как считаешь?
– Все пытаются убедить меня в том, что я недостаточно хороша, но я думаю, что выгляжу как ангел Victoria’s Secret, если честно.
– Разве это не главное? – В ее глазах проскакивает тень улыбки. Вопрос так и повисает в воздухе.
Она прерывает неловкую тишину:
– Мы не виделись целую неделю. Что произошло за эти семь дней? – Она открывает блокнот и кладет на ногу. Собирается конспектировать все, что я скажу? Я опять теряюсь.
– Хорошего или плохого?
– Всего, о чем хочешь поговорить.
– Ну… я была на Родео-драйв, прошлась по магазинам.
Эти слова вызывают у нее улыбку, я тоже улыбаюсь.
– Прогулка принесла тебе удовольствие?
– Да, наверное. Потом я по… – изо рта чуть не вырывается слово «познакомилась», но я вовремя исправляюсь, – поговорила с отцом. Мы с Итаном посетили благотворительный прием по сбору средств в фонд Бэрлоу, а на следующий день я дала интервью Джерри Стоуну и… облажалась.
– Что значит «облажалась»? – Она делает пометку.
– Вы видели интервью?
– Нет.
– Тогда поверьте, оно ужасно.
– Почему? В чем причина?
– Стоун задавал каверзные вопросы, я купилась, и в итоге он задел другого человека – важного для меня…
Я не решаюсь рассказать про срыв Итана, хотя этот эпизод надолго выбил почву из-под ног.
– Что именно он спрашивал?
– Про аварию, про отношения с Итаном и про смерть его отца. Это было так… меня будто посадили в клетку в зоопарке.
– Обычно о таком спрашиваю я.
Мы затихаем и усмехаемся друг другу.
– Это ваша работа, к тому же наш сеанс не транслируют на всю Америку.
– Я понимаю.
– Но в итоге виновата я, не он. Я сумасшедшая, а он душка.
– Пенни, ты не сумасшедшая. – Филлис назидательно выставляет палец. – Об этом мы говорим с первого сеанса и продолжим до тех пор, пока ты будешь во мне нуждаться. – Она складывает руки в замок, медленно кивая. – Да, это не лучший для тебя вечер. Да, о нем написали в прессе, и тебя это тревожит, однако ты не знаешь, что думают об этом те люди, мнение которых тебя так заботит. Более того, многие из них ничего об этом не думают, потому что большинство чаще всего волнуют они сами.
– Это ведь не отменяет того, что я провалилась.
– В любом событии важно не само событие, а угол, под которым на него смотришь. Можно принимать неприятные события как неудачи и провал, а можно как опыт.
– Да, я слышала об этом.
– И пациентам со смешанной депрессией важно уметь воспринимать неудачи как опыт, ведь если воспринимать их как провал, то возникает необоснованное чувство вины, а оно не приводит ни к чему хорошему.
– Это… это не так просто.
– Хорошо, давай проще, – кивает она, а потом с серьезным видом предлагает: – Предположим, ты муравей.
– Я муравей, – эхом отзываюсь я. Из моих уст это звучит смешно и страшно.
– Муравей-путешественник, исследующий незнакомые земли. Ты идешь по равнинной местности. Все отлично, путешествие приносит тебе удовольствие, а потом на пути появляется гора. Такая высокая, что придется потратить неделю, чтобы ее обойти. Это неудача?
– Пожалуй.
– Но виноват ли в этом муравей?
– Да!
– Почему?
– Муравей должен был изучить местность, прежде чем отправляться в путешествие, тогда он бы знал, где находится гора, и не потратил бы кучу времени зря.
– У муравья нет карты. Он муравей. Он не умеет читать.
– Я умею читать.
– Мы говорим не о Пенни, а о Пенни-муравье, – объясняет она, но, сталкиваясь с моей непроницаемостью, предпочитает забыть о сравнении. – Я хочу сказать, что мы не можем предугадывать события, иногда у нас есть предчувствие, так называемая интуиция, но порой она молчит, а порой ошибается. Мы не можем знать, что нас ждет за поворотом, но это не значит, что мы должны стоять на месте в страхе ошибиться. Понимаешь?
– Кажется, да, – киваю я, вдруг замечая брошь в виде красной камелии у нее на груди. – Знаете, я ведь и раньше ошибалась. Много раз. Это не такая уж редкость, но я…
