– Господи! Этот разговор каждый раз сводится к одному и тому же, будто я чертов Билл Мюррей[56].
– Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами, – продолжает она. – Я до сих пор не верю в случившееся… Я не могу… не переживу это одна. Мне дурно…
– Я здесь не для того, чтобы ты хорошо себя чувствовала. Целых двенадцать лет тебе было наплевать, что чувствую я.
– Мы думали, ты вернешься. Он ждал тебя каждый вечер на крыльце нашего старого дома. Он верил, что…
– Пошла ты!
В стену летит что-то хрупкое вроде тарелки или кружки и с шумом разбивается.
– Пошла ты на хер с этими долбаными историями о том, как вы ждали. Настоящие родители не ждут пятнадцатилетнего ребенка, убегающего из дома. Настоящие родители идут в полицию и развешивают фотографии по кварталу. Настоящие родители ищут и находят. Настоящие родители интересуются жизнью своего сына. Но не вы! Вы не стали искать. Не стали, потому что это было чертовски удобно. Удобно забыть о мальчишке, покрытом синяками и ссадинами с ног до головы, ведь он был главным доказательством вашей родительской и человеческой несостоятельности. И я не хочу знать о страданиях. Ни о твоих, ни о его. Я глубоко плевал на ваши чувства!
– Я пытаюсь достучаться до тебя как могу.
– Мне вот что интересно: интервью, в котором ты собираешься вывалить наше грязное белье, – часть великой кампании по восстановлению отношений с сыном?
– Иначе ты не пришел бы. Я сделала это, чтобы снова увидеть тебя. На похоронах ты не сказал ни слова, а потом так быстро ушел.
– И ты знаешь почему. Ты ведь все знаешь. Раньше я обманывал себя, оправдывая тебя. Но ты все знаешь. Не можешь не знать.
– Я всегда помнила о тебе. Илай, ты же мой мальчик…
– Не называй меня этим именем, – чеканит он, выделяя каждое слово.
– Мир денег и славы сделал тебя таким жестоким…
– О нет, – возражает он, – это вы сделали меня таким. А этот мир, – он с нажимом произносит слово «этот», – принял меня, потому что только таким животным там и место.
– Когда ты был маленьким, – продолжает она, – ты каждый вечер подходил ко мне, обнимал за шею и говорил, что мы со всем справимся, что ты защитишь меня, потому что ты очень сильный.
– Мне было семь. И это было твоей работой – защищать меня. Твоей чертовой работой. Я не нуждался в твоей любви, лишь в защите. Единственное, в чем я нуждался, – это твоя защита. И ты с этим не справилась. Знала, что он творил. С самого начала знала…
– Со мной тоже!
Тишина.
– И ты это, черт возьми, заслужила.
Я прижимаю ухо к двери, чтобы не упустить ни слова. Да, мама учила меня, что нельзя подслушивать, но иногда это единственный способ узнать правду.
– Я… я хотела увидеть тебя еще раз, прежде чем… перед тем как… – ее голос срывается.
– Перед чем? – взрывается он. – Перед смертью? Надеюсь, что так, потому что с тех пор, как он умер, я думаю только о том, чтобы ты как можно скорее отправилась за ним. Не знаю, как это случится. Может, крыша этого чертового трейлера обвалится и сломает твой позвоночник, или тебя собьет машина, или ты подавишься завтраком. Или перережешь себе горло. Мне плевать… Я хочу, чтобы ты умерла, и все, что нас связывает, умерло вместе с тобой, потому что я ужасно устал жить с этой болью – даже спустя столько лет я в полной жопе!
В стену снова летит что-то стеклянное.
Пугающая тишина затягивается, сердце бешено колотится, гулко отдаваясь в ушах. Я встаю и на нетвердых ногах спускаюсь с лестницы. Во рту пересыхает, зато ладони здорово потеют. Проходит вечность, прежде чем Итан вылетает из трейлера и, едва не сбив меня с ног, мчится к машине.
Дженна останавливается в проходе, безумным взглядом уставившись на меня. Ее волосы, небрежно собранные на макушке, выбились из прически, и теперь пряди тонкими нитями висят вдоль землистого лица. Выцветшие голубые глаза сужаются до такой степени, что их не рассмотреть. Морщины на переносице залегают глубже, прибавляя ей десяток лет, хотя она не старуха.
– Скарлетт? – удивляется она.
– Пенни.
– Пенни, – вторит она, будто повторяет слово на незнакомом языке. Да, сегодняшний завтрак она запивала далеко не соком.
Я собираюсь уйти из жизни этой женщины раз и навсегда и, если повезет, забыть о ней и о подслушанном разговоре как о страшном сне, но какая-то неведомая сила заставляет обернуться и взглянуть на нее снова.
