– Я не хочу больше ссор, Сэм. Пожалуйста! Я не вынесу этого.
– У меня нет желания ссориться, хотя это проще, гораздо проще, чем признаваться в настоящих чувствах друг к другу…
– Сэм, – произносит она срывающимся голосом, – я на работе. Ты должен уйти. Прошу тебя!
Я не обладаю дедуктивными способностями Шерлока Холмса, психотерапевтическими умениями Зигмунда Фрейда или даром ясновидения Эдгара Кейси[58], но я человек, который успешно лгал долгое время, а Кара лгать не умеет – ее тело, поза, даже дыхание выдают ложь. Только Сэм этого почему-то не видит. Он серьезно смотрит на нее, потом встает и возвращает стул на место. Его движения медленны и неспешны – он не знает, что ему делать.
– Как видите, Пенни, вам попался профессионал.
Я не осмеливаюсь ответить или пошевелиться. Провожаю взглядом фигуру с поникшими плечами. Кара прячет лицо в ладонях.
– Еще не поздно его вернуть.
Она должна сказать ему правду, которую скрыла, ранив в самое сердце. Нельзя позволять ему уйти, подло выкидывать человека, как порванный башмак.
– Иногда молчание – лучшее, что можно сказать, – отвечает она, выпрямляется, поправляет волосы и блузку, а потом прячет дрожащие руки под стол.
– Мне… мне жаль, что так вышло, что тебе пришлось выбирать.
– Всем приходится выбирать. Рано или поздно.
Повисает тишина, но ненадолго. Я прерываю ее:
– А я почему-то думала, что ты эксперт в отношениях.
– Раздавать дельные советы всегда проще, чем следовать им, – заключает она, жадно пьет воду, а потом утыкается в телефон.
Я выглядываю из машины и, убедившись, что поблизости никого нет, выхожу и сдуваю с волмартовских джинсов и толстовки, купленных Бобом, невидимые пылинки. Раньше я не носила дизайнерскую одежду потому, что не могла себе это позволить, теперь не ношу потому, что не хочу привлекать внимания.
Я прячу волосы, собранные в хвост, под капюшон толстовки, быстрым шагом иду к входу и толкаю тяжелые двери. В голову словно ударяет молния, перед глазами тут же проносится ряд ярких вспышек. Вся прежняя жизнь, как в немом фильме: папа, читающий в кресле; Мелани, заправляющая огненную прядь за ухо; сонная Энн, проливающая чай на стол по утрам; удаляющиеся мамины шаги в прихожей. И цифры. Много цифр, которые, как мне казалось, я безвозвратно забыла. Номера и даты. Номера и даты. Номера и даты, выжигающие подсознание.
Я скидываю с головы капюшон и хватаю с ближайшего стола салфетку. Подбегаю к барной стойке и достаю карандаш, который Крег хранит рядом с кассой для записи мыслей дня. Вывожу номер Мелани, дату маминого дня рождения, адрес нашего дома, свое имя… Пишу без остановки, пока салфетка не заканчивается.
Обессиленно выдохнув, сажусь на высокий стул и пробегаю взглядом по строчкам. Усмехаюсь. Никому в здравом уме не пришло бы в голову записывать такое.
До того как я зашла сюда, я точно не была в здравом уме и определенно многое забыла. Но сейчас туман рассеялся. Я вижу четко, как и прежде. Слышу каждую мелочь: гудки автомобилей на улице, тикающие часы, песню из колонки Кевина:
Все встало на свои места, будто не было никакой Пенни, Итана, Элайзы и дома в Беверли-Хиллз. Только прежняя Пеони и кофейня с названием «Кофейня». Все те же столы, начищенная до блеска барная стойка, белые салфетки в зеленую клетку, окна с логотипом и… Крег. Он выходит из двери с круглым окном, разминая шею. Увидев меня, замирает.
– Ты, – устало отмечает он и выключает музыку.
– Я.
Он уходит на кухню и тут же возвращается.
– Вот. – Он кладет на столешницу передо мной белую сумку Chanel. Ту самую, что я купила в первый день новой жизни и оставила здесь, когда убегала после ссоры. – Ты же за этим пришла.
Я медлю, напрочь забыла о ней.
– Да, конечно. – Я подвигаю сумку к себе, смотря на него.
– Не проверишь?
