В эту минуту, словно по сценарию фильма, в палату вошел Алан. Он и вправду выглядел подавленным. Глаза были уставшими, будто после суток, проведенных без сна. Лицо стало более напряженным и измученным. Я никогда не видела его таким. От него исходило столько напряжений и переживаний, что мне хотелось сбежать. Мне впервые захотелось плакать и кричать. Алан поднял взгляд на Лин и на минуту застыл, не ожидая ее здесь увидеть. Лин быстро стерла слезы и подняла на него взгляд. Глаза были красные, а он все еще стоял у двери, не двигаясь с места. Внезапно, Лин сорвалась со стула и, подбежав к нему, резко заключила в объятия. Она начала плакать и мне хотелось проливать слезы вместе с ней. Алан удивился этому, но спустя секунды ответил на ее объятия и скрыл свое лицо. Если это конец, то они хотя бы будут друг у друга. Эта мысль радует и убивает одновременно. Я не могу сказать, что я сейчас испытываю к Алану, потому что даже не знаю, люблю ли я Дилана до сих пор. Скорее бы все это закончилось…
Лин ушла спустя некоторое время. Думаю, ей просто невыносимо было здесь находится. Не из-за того, что у нее есть дела или ей надоедает разговаривать со мной; просто она не может принять тот факт, что я могу в любой момент умереть. Как только она ушла, палата погрузилась в напряженную обстановку. Алан ходил по палате туда-сюда, иногда поглядывая на меня и снова отворачиваясь, скрывая все то, что он хотел бы сказать. Он не пытался разговаривать, но его присутствие отражалось на мне, как нож по сердцу. Было больно смотреть. Так больно мне никогда не было. Я не знала, что настолько сильно могла чувствовать чьи-то чувства – такие сильные и горькие чувства.
– Поговори со мной, – сказала я, посмотрев на него. Я хотела, чтобы он меня услышал, но Алан пустыми глазами смотрел в мою сторону. Даже не могу представить, что он сейчас видит перед собой, глядя на меня.
– Я знаю этого парня, – донесся голос позади. Я обернулась и увидела Дилана, облокотившегося спиной об стенку. Голубые глаза внимательно смотрели на Алана, словно думая, не ошиблось ли зрение. По его взгляду было заметно, что у него с Аланом были смутные отношения. Дилан родом из Нью-Йорка, а Алан там, по крайней мере, жил. Я никогда не допускала этой мысли в свою голову. Нью- Йорк большой и вероятность того, что они могли быть знакомы – один к ста.
– Да, ты его видел в тот день, когда мы расстались. Он обнимал меня, – сказала я, вытирая слезы. Я только сейчас осознала, что плакала.
– Было темно, я даже твоего лица не видел, – бросил Дилан.
– Ты его знаешь?
– Алан… Так ведь его зовут? – я кивнула, – Мой отец, после смерти мамы, еще долго не мог оклематься. Работал он художником. Очень хорошим художником; и часто получал одобрительные отзывы. Поэтому я был немного удивлен тем, что ты хорошо рисовала. Это просто напомнило мне о нем. Мать Алана – арт-критик – была подругой отца, и всегда хорошо отзывалась о его картинах на его же выставках. Папа часто водил меня туда, так же, как и родители Алана, водили его. Алан ведь всегда такой? Я имею ввиду – его желание быть всегда одному. Я в детстве тоже особой общительностью не отличался, но на выставках всегда было скучно, поэтому решил с ним подружиться. Он был младше на два года, но это не мешало ему быть чуточку старше, чем он есть. Когда мама болела, его родители поддерживали отца и Алан поддерживал меня. А когда она умерла, я буквально закрылся от всех и пытался никого не впускать в мою жизнь. Отец начал пить, и с картинами у него не шло. Они продавались, но дешево. Денег не хватало, и был лишь один способ вернуться к нормальной жизни, хотя бы на время. Он нарисовал много картин и выставил их в галерее на общий показ критикам. Мне на тот момент было уже пятнадцать, а Алану только исполнялось четырнадцать. Тогда, я впервые за все то время его встретил. У нас была крепкая дружба в детстве, и я даже понадеялся, что она продолжится, – он издал нервный смешок, – В общем, картины не задались, и почти все критики оценили это на ноль. Когда дошла очередь матери Алана, отец знал, что она его не придаст. Но, по ее мнению, картины показались ей вправду жуткими, и поэтому ее вердикт был – нет. Отец лишился всего. Уважения, достоинства, таланта, друга… Мы остались на мели и, не выдержав, отец сдал концы и опекунство перешло к моему более никудышному брату. Я знал, что отца погубили не его картины, а семья Алана. Я ненавидел их. Ненавидел друга, хоть и знал, что в этом не было его вины. Он пытался меня поддержать. Приходил пару раз, чтобы посочувствовать мне или извинится за своих родителей. Я забил на него – настолько была сильна моя ненависть к ним. И вот однажды, он сказал, что если я не перестану вести себя, как конченый придурок, я просто закончу, как и мой отец. И я сорвался. Я набросился на него и начал избивать, выбрасывая всю накопившуюся ненависть. Я задавал пустые вопросы, наполненные болью. Почему его семья богатая? Полноценная? Счастливая? А моя нет, и больше никогда не будет…
