— Ты так и пойдёшь в своём шикарном артистическом пальто? — уязвил в ответ Лабуткин.
— Нет. Я фофан надену.
Зелёный заявился в новой стёганой фуфайке нежно-лягушачьего цвета.
«Неисправим», — подумал Лабуткин.
Подельники встретились на Кушелевке. Со Ржевки на паровозе до неё было всего ничего.
За деревянным павильоном станции приметили коренастую фигуру Хейфеца. Старый слесарь был в сером пальто, серой шерстяной кепке и чёрных перчатках. В руке он держал обшарпанный коричневый чемоданчик. Как он добрался, было его тайной.
Стоял полдень. Было сыро и холодно. За Малой Спасской темнел огромными деревьями парк Лесотехнической академии. Дальше зеленел лес Сосновки, в котором притаились технические институты, а также клиники и санатории, овеваемые полезными хвойными ветрами, но соваться туда Лабуткину было страшно. Загремев однажды в хирургическую больницу, он теперь инстинктивно боялся их всех.
Да и район был чужой.
Родившись в Санкт-Петербурге и прожив все двадцать три года на Пороховых, он никогда не бывал на Гражданке. Парню из рабочего посёлка великого завода «Краснознаменец» нечего было делать в этом лесу больниц и институтов. В свою очередь, пацаны с Гражданки на левый берег Охты набегали только за приключениями.
— Нам туда, — указал Зелёный.
Теперь Лабуткин пожалел, что не взял наган. Всё неизвестное пугает. До Гражданки надо было как-то добраться, а неизвестно ещё, чего в Лесной с ними сделают. Одно утешение — в это время рабочая молодёжь должна быть у станка.
Он шёл, слегка скособочившись на правую сторону, и озирался так зловеще, словно готов был в любой миг принять вызов парка Лесотехнической академии, всего того, что он в себе таил — студентов, преподавателей, академиков и почтенных лесоводов.
Но они ему так и не встретились.
Лесная не была заводской окраиной, где бабы сидели дома и вели хозяйство, пока мужики пашут на свои карточки категории «А». В этом странном месте гражданки ходили на службу и, возможно, снабжались не хуже граждан, пока их дети пребывали в школах и детсадах под присмотром нянек и училок.
Тем лучше было для шайки домушников, двое из которых несли большие и пока пустые чемоданы, а третий — небольшой, но увесистый.
— Жарим к остановке, — приказал Зелёный и припустил рысью наперехват трамваю номер 9.
Вагонвожатый ждал их, нетерпеливо звоня в звонок. Успели. Заскочили в вагон. Обилетились. Сели и поехали.
— До кольца, не пропустим, — Зелёный поставил чемоданы по бокам от ног и придерживал, чтобы не упали.
Лабуткин сидел между ним и слесарем, зажав свой чемодан коленями, как бедный родственник, которого злая судьба забросила на чужбину — участвовать в сомнительном предприятия на скудных паях.
С непредсказуемым исходом.
Лабуткин не знал, куда тут бежать и где скрываться. Любой дом мог оказаться отделением милиции. Трамвай ехал вдоль леса, и в какой стороне ждут чащи с болотами, а в какой — человеческое жильё, было совершенно неведомо.
«А Митька знает?» — подумал он.
Хейфецу тоже было не по себе. Он хмуро таращился в окно и выглядел как человек, который смекнул, что попал в непонятное, но старается не подавать вида.
Зато Зелёный смотрел соколом. Вероятно, много тут бывал.
Оно и неудивительно, ехали к его знакомым.
— Конечная, остановка «Политехнический институт», — специально для них заголосила кондукторша. — Конечная!
— Приехали, граждане, — Зелёный подхватил чемоданы и поднялся.
Сошли. Кругом стояли сосны и какие-то дачи. Ничего похожего на людской посёлок при заводе. За деревьями высилось белое каменное здание с большими окнами. Сразу понятно — здесь живут какие-то чудики, только непонятно, что с них взять?
Двинулись по Политехнической улице и вскоре свернули на проспект Бенуа. Справа тёмно-серые поля, слева — дома.
— Дома точно никого? — переспросил Хейфец.
— Все в конторе, стопудово, — уверил Зелёный.
— А дети, бабки?
— Коля постарше меня будет, а сестра младше слегонца. Кротов им давно квартирки в городе купил. Это сам забился как мышь в нору, чтобы не отсвечивать.
Лабуткин разглядывал бревенчатые домики: какие-то дачи, двухэтажные бараки-многосемейки, а кое-где натуральные избы с баней и хлевом.
Впереди торчала кирпичная водонапорная башня бывшей фермы Бенуа, ныне — ферма N 1 совхоза Ленинградского союза потребительских обществ.
— Нам сюда, — дёрнул подбородком Зелёный на кварталы по левую руку.
В переулке Карла и Эмилии было пусто. Зелёный уверенно отворил калитку, запустил подельников во двор, накинул крючок и поднялся на крыльцо, как к себе домой. Подёргал дверь — заперто.
— Ваш выход, маэстро, — элегантно уступил он место у двери.
На виду у всех надо было действовать быстро, и маэстро не подвёл. Он поставил чемоданчик, выдернул из кармана пальто связку отмычек, сунул перед собой, заслоняя спиной от улицы, мельком глянул на бородки, выбрал подходящий крючок, вставил в скважину, пошарил, повернул. Клацнула несмазанная сталь, дверь открылась.
Домушники внедрились на веранду и затворились, будто их на крыльце и не было.
Постояли, прислушиваясь. В доме ни звука. Чёткое ощущение пустоты.
