Они зашли на веранду и тотчас затворились.
— Если на обед не вернутся, у нас есть время до пяти, — Зелёный чиркнул зажигалкой и уверенно толкнул дверь в сени. — А они не вернутся — у них намечено собрание.
— Вместо обеда? — не поверил Хейфец.
— Что-то партийное.
— Они коммунисты, что ли, нэпманы твои? — удивился Лабуткин.
— Нет, но сегодня что-то важное, присутствуют партийные и беспартийные.
— Ты откуда знаешь? — буркнул старый слесарь.
— Я же наводчик, я всё должен знать, — с чувством собственной значимости ответил Зелёный и подёргал дверь в жилую половину. — А тут заперто. Берегутся, хороняки.
— И обо мне тоже знаешь? — спросил Хейфец, ставя на пол чемоданчик.
— Я даже о нём всё знаю, — указал Зелёный пальцем на товарища. — Такое знаю, чего он не знает.
Лабуткин покосился, но смолчал. Зелёный, по ходу их общих дел, знал о нём всё.
Хейфец поддел отмычкой вырезы на пластинах, сдвинул и застрял.
— Английский… — выдохнул он. — Со страховкой от взлома.
— Что? — встревожился Зелёный.
— Замок Чабба, — процедил Хейфец он сквозь зубы. — Придётся повозиться. Ну, мы его… паршивца… обратно.
— Подсветить? — наклонился Зелёный.
— Не мешай. Руки видят.
Мягко клацнув, ригели въехали в хорошо смазанный замок.
— А другой раз… Не попался, — с радостью выдохнул старый мастер и потянул дверь, не веря, что нет второго замка или ещё какой-нибудь хитрой секретки.
Дверь отворилась. В сени хлынул серый свет ленинградского дня.
Крадуны зашли и остановились, осматриваясь.
Тут было, на что посмотреть.
— С европейским шиком, — сказал Зелёный.
От городской квартиры жильё Виткевичей отличала только печка-шведка — с двухконфорочной чугунной плитой и духовкой. Стены обиты фанерой и оклеены красивыми обоями, даже не поймёшь, что бревенчатые, потолок оштукатурен и побелён. С него свисал плоский стеклянный плафон. Изба была разгорожена на три половины — крошечная кухня по ширине печи, там скрывался рукомойник и лавка с вёдрами, да узкий столик с посудными полками поверх. Большая горница, которой тут подходило название гостиной, и спальня поменьше, закрытая двустворчатой дверью. Обстановка смотрелась необычной, не деревенской и даже не дачной.
Над обеденным столом в простенке между окнами висела чёрная бумажная тарелка репродуктора. От неё тянулись провода к светлому деревянному ящику на полке. От ящика уходила вверх голая проволока — антенна и шнур к розетке.
Стол, три мягких стула и кушетка были одного гостиного гарнитура. Несколько выделялся по стилю буфет из имитации красного дерева, но, в целом, обстановки не нарушал. Справа от входа, где у Кротовых размещался сундук, стоял одежный шкаф.
Зелёный пошёл к спальне, поставил чемоданы и распахнул двери.
— Ого, — молвил он. — А мы удачно попали. Исак Давыдыч, не будем менять роли. Вы пошарьте в столовой, а мы освоим более тучные пажити.
Лабуткин протопал за ним. Комната была обставлена дорого и со вкусом. Где-то по случаю Виткевич купил спальный гарнитур. Когда-то он украшал буржуйские покои, и не самого бедного капиталиста, а потом мебеля ухватил советский частник и запрятал в свою нору.
— Вот бы что вывезти, — Лабуткин медленно обводил взглядом комнату. — Да кому это быстро толкнёшь?
Его внимание привлёк роскошный граммофон с медными пластинами по бокам чёрного ящика и блестящей анодированной трубой. Лабуткин прошёл к восьмиугольному столику, на котором он красовался, и потрогал раструб. Рядом стоял шкаф с застеклёнными дверцами на манер книжного. Лабуткин раскрыл их и обнаружил пачки конвертов с пластинками.
— С умом спрятал денежки пшек пшекленатый, — с тоской процедил Зелёный. — Это сокровище не украсть.
Лабуткин перевёл взгляд с пластинок на ковёр под ногами. «Богатый», — подумал он.
Посмотрел на картину в раме, висящую над кроватью.
Художник намалевал множество ярких треугольников и линий, которые складывались в человеческую фигуру, но не сразу, а так, что надо было вглядеться и уловить.
— Тьфу, ты, малевич… — осуждающе пробормотал он. — От слова «худо». Нэпманы с жиру бесятся.
— Саша, — подчёркнуто галантным тоном распорядился Зелёный. — Будьте так любезны, займитесь вон тем роскошным шифоньером, а я возьму на себя трюмо и комод.
— Под кроватью посмотри, — Лабуткин отвернулся и раскрыл изящный зеркальный шкаф.
Там оказались три костюма исключительно добротного качества, новых и фасонистых, дюжина галстуков, висели пять дорогих платьев. На полке стояли три шляпные коробки. В углу притаились две трости. Одна с массивным серебряным крюком, другая с набалдашником, пижонистая. Лабуткин укладывал шмотки в чемодан, стараясь не мять, чтобы влезло больше.
Зелёный выгребал из ящиков трюмо шкатулки и высыпал на кровать.
Хейфец хлопал крышками чемоданов и торопливо шуршал плотной тканью — потрошил шкаф у дверей. Грузно ступая, прошёл через гостиную, заскрипели дверцы буфета.
— Бабских цацек что-то не густо, — пожаловался Зелёный. — Нету Кротовского фанфаронства.
— Прячут где-то, — откликнулся Хейфец. — Ни одной серебряной ложки задрипанной! Пальто у них отменные, и штиблеты.
— Должны быть накопления, — настаивал Зелёный.
